Книжный каталог

Ян Пробштейн Две стороны медали. Книга стихов

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

«Две стороны медали» – 10 книга стихов Яна Пробштейна, известного поэта и переводчика. Воспоминания о детстве перемежаются со впечатлениями о странствиях и размышлениями о парадоксальности, изменчивости и метафизичности мира и нашего видения. «Его книги – лирическое свидетельство, документ эпохи и потому поэзия». Владимир Микушевич «У Пробштейна есть лирические, можно даже сказать – исповедальные стихи, чего никогда не заменишь техническими изысками и богатой эрудицией». Юрий Орлицкий

Характеристики

  • Форматы

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Ян Пробштейн Две стороны медали. Книга стихов ISBN: 9785448571794 Ян Пробштейн Две стороны медали. Книга стихов ISBN: 9785448571794 100 р. litres.ru В магазин >>
Калашникова С. Две стороны медали жизни ISBN: 9785426002890 Калашникова С. Две стороны медали жизни ISBN: 9785426002890 197 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Анастейша Хоуп Две стороны одной медали Анастейша Хоуп Две стороны одной медали 0 р. litres.ru В магазин >>
Одухотворенная земля. Книга о русской поэзии Одухотворенная земля. Книга о русской поэзии 1060 р. labirint.ru В магазин >>
Пробштейн Я. Одухотворенная земля. Книга о русской поэзии ISBN: 9785778404557 Пробштейн Я. Одухотворенная земля. Книга о русской поэзии ISBN: 9785778404557 999 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Василий РЕМ Сборник стихов (избранные). Рожденный в СССР ISBN: 9785448301704 Василий РЕМ Сборник стихов (избранные). Рожденный в СССР ISBN: 9785448301704 200 р. litres.ru В магазин >>
Ольга Лукинова Vin gai, vin triste. Сборник стихов ISBN: 9785449096432 Ольга Лукинова Vin gai, vin triste. Сборник стихов ISBN: 9785449096432 200 р. litres.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Две стороны медали (Пробштейн Ян)

Две стороны медали

Жизнь человека измерена и рассчитана:

у одних — города и годы,

у других — страны, века, народы,

у иных же — и вовсе ощипана.

Всё зарастает травой Уитмена.

Вышла Лолита замуж за Липмана.

Неудавшийся Гумберт теперь в Калифорнии

мелкий преступник. Мы тем упорнее

за жизнь цепляемся, чем она нестерпимее

или, вернее — необратимее.

Жизнь рассчитана до безобразия.

Мы устали жить без фантазии.

Все теории — сплошные Евразии:

нам милее быть скифами, азиатами,

чем страдальцами, на атомы разъятыми.

Мечтали мы о грядущих гуннах,

и прошлись они по нам в сапогах чугунных.

“Умный, что ли? Тоже мне уникум, —

говаривал старшина в армии. —

Умников опускают, а дураков отпускают”.

Так нам в совке мозги парили,

что все интеллигенты — парии,

даром что был другого мнения Чехов.

Приструнили мы венгров и чехов

(горстка вышла на Красную площадь,

возмущаться на кухне спокойней и проще).

Барды со стадионов рвались на ударную стройку

или в Америку — правда, с обратным билетом

(до и после делая стойку),

или писали про белые снеги,

на станции Зима исходя от неги,

не теряя патриотизма при этом.

В моду вошла романтика костра,

большой дороги, ножа и топора:

“П;шло, милая, нежиться в беседке,

хорошо нам будет в геологоразведке!”

Канули в небытие шестидесятые,

и попали мы все в соглядатаи —

кому-то бросили кость, а кому-то дали по вые.

Потянулись за бугор наиболее передовые,

считалось, что самые достойные

(нужно было, однако, ещё заслужить изгнание,

то бишь любовь народа и Лубянки признание,

либо попасть в число совести узников

или про крайней мере — рефьюзников).

Годы были глухие, застойные,

свобода тайная, анекдоты застольные,

чуден был Днепр, и мирно струился Терек,

и чечен не полз с гранатомётом на берег,

далеко было до Грозного и Чернобыля,

чтоб чужие боялись, мы себя гнобили.

(но глаза подозрительно узкие),

возлюбили жар холодных числ

больше, чем дар божественных видений,

равно презрев и острый галльский смыл

и сумрачный германский гений.

Комсомольцы построили Братскую ГЭС и Бам,

а потом вернулись с Урала

и расчистили силою интеграла

место под солнцем себе и браткам:

поделили по-братски близнецы-братья

и задушили страну в объятьях.

Если в первом акте на стене весит плётка,

то в финале не избежать порки.

Сия сентенция, быть может, не находка,

но раствориться в человечестве —

значит жить и умереть в Нью-Йорке:

не надо ездить в Мозамбик и Танзанию,

до Китая — полчаса езды на сабвее,

а оттуда — на запад, беря левее,

попадёшь в Маленькую Италию,

от которой, правда, одно название,

но в ресторанах тамошних трудно хранить талию,

так что хлеб изгнания не всегда горький.

“Город Жёлтого Дьявола”, как сказал Горький.

С грешных и праведных равно сдирают шкуры:

всех помещают в плавильный котёл

и вливают азы языка и культуры,

а потом Герион является хмурый

и начинает сдирать три шкуры,

так что не взвидишь белого света

и станешь, как до рождения, гол,

и растет дефицит доверия, любви, иммунитета,

Источник:

www.stihi.ru

Две стороны медали

LITMIR.BIZ Популярные Наши рекомендации ТОП просматриваемых книг сайта: Две стороны медали. Книга стихов. Ян Пробштейн Информация о произведении:

Две стороны медали

Ян Пробштейн Copyright ©1994, 2000, 2005, 2014, 2017

Ian Probstein Copyright © 1994, 2000, 2005, 2014, 2017

All Rights Reserved

© Ян Пробштейн, 2017

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

В эту книгу вошли как ранние стихи так и стихи, написанные в последующие годы. Многие из стихов, вошедших в эту книгу, были в разные годы опубликованы в «Новом мире», «Арионе», в «Новом Журнале», «Стрельце», в журналах «Время и Мы», «Семь искусств», «Новая юность», «Плавучий мост», «Крещатик», «Гвидеон», «Лиterraтура», «Сетевая словесность», «Журнал ПОэтов», «Этажи», «Новые облака», «Окно», «Квадрига Аполлона», «Textura.by», в альманахах «Новая кожа», «Зарубежная Россия», «Минская школа», «Связь времен» и в других периодических изданиях, в том числе электронных.

У Яна Пробштейна острый взгляд, часто ироничный. Ирония свойственна либо надменному невежеству – либо сравнивающему многознанию. В последнем случае – а речь об этом – здесь драгоценное сочувствие к предмету и воля к улучшению жизни. Это стихи культурного, думающего человека, подверженного, в связи с этим, и унынию, и отчаянию – чему не подвержены те, кто не думает. (Владимир Леонович, из рецензии на книгу «Времена и годы» в издательство «Советский писатель», 20. 03. 1986. Книга не была опубликована по не зависящим от автора и рецензента причинам.)

Яну Пробштейну не откажешь в одном: он верен себе, а из этого следует, что и в главном ему тоже не откажешь. Его книги – лирическое свидетельство, документ эпохи и потому поэзия. Бывают поэты, каждая книга которых сводится к стихотворению, даже если таких стихотворений несколько. У Яна Пробштейна наоборот: каждое его стихотворение разворачивается в остальную книгу и даже продолжается в других его книгах, куда оно не вошло.

В последнее время Пробштейн завоевал прочную репутацию переводчика и знатока зарубежной поэзии, прежде всего английской. Включенные в «Инверсии» переводы еще раз подтверждают это. Но есть у Пробштейна собственно лирические, можно даже сказать – исповедальные стихи, чего никогда не заменишь техническими изысками и богатой эрудицией. (Юрий Орлицкий, из рецензии на книгу «Инверсии», «Библиоглобус»).

«В мифе о языке заключена тайна, которая не переводима на другие языки, да и, возможно, вообще не переводима. Следуя своему трактату «Миф и поэзия» («Новый журнал», 196, 1995), Пробштейн пытается разрешить эту задачу. Школа художественного перевода, которую он прошел в Москве у А. Штейнберга, знакомство с А. Тарковским и С. Липкиным, разумеется пошли ему на пользу – прежде всего в смысле стихотворной техники и, конечно, литературного кругозора. <…> Он знает, например, что своими языковыми экспериментами он заговаривает безмолвие, в котором сходятся все гармонические идеалы. Он знает, что настоящий поэт должен это безмолвие принять, а затем его переступить.

(Дмитрий Бобышев, «В поисках философского камня», «Новый журнал» №203—204, 1996).

Стихи Пробштейна обращены к конечным вопросам бытия: тайна жизни и смерти – иx осевая проблематика. Все остальное – темы, метрика, образы – подчинены задаче показать, какими путями сознание стремится преодолеть противоречивость, изначально сопутствующую земному существованию. Стихи эти телеологичны. Тип сознания, предложенный ими, – становящийся, пронизанный болями и тревогами, устремлен к метафизической сущности окружающего мира. <…> Темы, понятия, образы и мифологемы поэзии Яна Пробштейна диалогически соотносимы с подобным рядом в поэзии переводимых им авторов. «Инверсии» дают нам редкую возможность осознать, насколько близкими по духу оказываются поэты, представляющие различные культуры, и насколько эти культуры суть элементы единой картины, отражающей пути духовных исканий человечества».

(Валерий Петроченков, «Новый журнал» №227, 2002.)

Мать жемчуга, мать перла – перламутр

на дне морском стирает с перла муть.

Блестит, переливается жемчужина,

нам кажется, она Творцом разбужена,

а в сущности, что устрица? – моллюск,

на дне морском в ракушке сгусток слизи,

живой комочек, что достоин жизни,

как мы с тобой – комочки пыли, прах,

когда б не свет – тот отблеск, что в глазах…

Источник:

litmir.biz

Ян Пробштейн

Ян Пробштейн

О поэзии Николая Шатрова

(17 октября 2013)

Перевод с английского языка

Перевод с английского языка

(29 октября 2015)

Перевод с английского языка

(24 сентября 2015)

Перевод с английского языка

Перевод с английского языка

(12 февраля 2015)

Перевод с английского языка

Перевод с английского языка

Перевод с английского языка

(4 сентября 2014)

Перевод с английского языка

(4 сентября 2014)

Перевод с английского языка

(27 февраля 2014)

Перевод с английского языка

(12 декабря 2013)

Перевод с английского языка

(19 сентября 2013)

Перевод с английского языка

(15 августа 2013)

Пробштейн Ян Эмильевич (р. 1953) - поэт, переводчик поэзии, литературовед, канд. фил. наук, доктор литературоведения (Ph. D.). Составитель, редактор, автор предисловия, комментариев и один из ведущих переводчиков книги "Стихотворения и избранные Cantos" Эзры Паунда (1 т., СПб, Владимир Даль, 2003) "Стихотворения и поэмы" Томаса Стернза Элиота (М., АСТ, 2013). Участвовал в издании "Собрания стихотворений" Дилана Томаса (М.: Рудомино, 2015), автор 9 книг стихов, и книги о русской поэзии "Одухотворенная земля", книга о русской поэзии (Аграф 2014). Готовится к изданию 2-х томник Паунда (Лит. памятники), литературоведческая книга на английском (The River of Time: Reality, Time-Space, and History in Avant-Garde, Modernist, and Contemporary Poetry, has recently been accepted for publication by Academic Studies Press, an independent scholarly press). книга стихов на русском. Всего более 450 публикаций на нескольких языках. Переводы стихов О. Мандельштама на англ. удостоены 2-й премии Габриэля Маркеса (The Gabo Prize for Literature in Translation & Multi-Lingual Texts (2016) а переводы Э. Паунда были в шорт-листе премии "Мастер" (2016).

Переводы из американской и западно-европейской поэзии опубликованы во многих антологиях. Принимал участие в публикации, редактуре и переводе нескольких антологий - английской, американской, мексиканской, венесуэльской, и латышской поэзии для издательств "Художественная литература", "Прогресс", "Радуга", "Лиесма", Вл. Даль, АСТ., Рудомино.

Стихи, переводы, эссе и статьи печатались также в журналах "Новое литературное обозрение", "Иностранная литература", "Новый мир", "Арион", "Гвидеон", "Поэзия", "Новый Журнал", "Континент", "Стрелец", "Время и Мы", "Prosodia", "Лиterraтура", Textonly, Gefter.ru, Textura.by, "Облака", "Семь искусств", "Сетевая словесность" и в других периодических изданиях.

Стихи на английском языке, а также переводы стихов Афанасия Фета, Иннокентия Анненского, О. Э. Мандельштама, Георгия Иванова, Вл. Ходасевича, Е. Шварц, Вениамина Блаженного, Роальда Мандельштама, Александра Кабанова на английский и статьи были опубликованы в ряде периодических изданий: Atlanta Review, The International Literary Quarterly, Brooklyn Rail: In Translation, International Poetry Review, Metamorphoses, Salonika, Spring, a journal of E.E. Cummings Society, CrazyHorse, Calliope, The McNeese Review, Jacket-2, Sibila, Four Centuries of Russian Poetry in Translation, и в книгах An Anthology of Jewish-Russian Literature, 1801-2001: Two Centuries of a Dual Identity, 2 vols. Maxim D. Shrayer, editor. Armonk, NY: M E Sharpe, 2007, vol.2., Dialogism and Lyric Self-Fashioning, a collection of essays. Jacob Blevins, editor. Selinsgrove: Susquehanna UP, 2008, Osip Mandelstam. New Translations. Ilya Bernstein, ed. New York: UDP, 2006, Vita Nuova (Philadelphia: R.E. M. Press, 1992.

  • "Дорога в мир" (Нью-йорк, 1992)
  • "Vita Nuova" (на английском, Филадельфия, 1992)
  • "Времен на сквозняке", (Нью-йорк, 1993)
  • "Реквием" (Нью-Йорк - Москва, 1993)
  • "Жемчужина" (Нью-Йорк - Москва, 1994)
  • "Элегии" (Нью-Йорк - Москва, 1995)
  • "Инверсии" (Москва, 2001).
  • "Гордиев узел" (Милан, 2014).
  • "Круг бытия" (Владивосток-Нью-Йорк, 2015).

    Публикации в Интернете:

    На английском языке:

  • Interlitq
  • InTranslation: (1) (2)
  • Perelmuter Verlag: Four Centuries of Russian Literature in Тranslation
  • Источник:

    www.netslova.ru

    Читать бесплатно книгу Две стороны медали

    Две стороны медали. Книга стихов

    Ян Пробштейн Copyright ©1994, 2000, 2005, 2014, 2017

    Ian Probstein Copyright © 1994, 2000, 2005, 2014, 2017

    All Rights Reserved

    © Ян Пробштейн, 2017

    Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

    В эту книгу вошли как ранние стихи так и стихи, написанные в последующие годы. Многие из стихов, вошедших в эту книгу, были в разные годы опубликованы в «Новом мире», «Арионе», в «Новом Журнале», «Стрельце», в журналах «Время и Мы», «Семь искусств», «Новая юность», «Плавучий мост», «Крещатик», «Гвидеон», «Лиterraтура», «Сетевая словесность», «Журнал ПОэтов», «Этажи», «Новые облака», «Окно», «Квадрига Аполлона», «Textura.by», в альманахах «Новая кожа», «Зарубежная Россия», «Минская школа», «Связь времен» и в других периодических изданиях, в том числе электронных.

    У Яна Пробштейна острый взгляд, часто ироничный. Ирония свойственна либо надменному невежеству – либо сравнивающему многознанию. В последнем случае – а речь об этом – здесь драгоценное сочувствие к предмету и воля к улучшению жизни. Это стихи культурного, думающего человека, подверженного, в связи с этим, и унынию, и отчаянию – чему не подвержены те, кто не думает. (Владимир Леонович, из рецензии на книгу «Времена и годы» в издательство «Советский писатель», 20. 03. 1986. Книга не была опубликована по не зависящим от автора и рецензента причинам.)

    Яну Пробштейну не откажешь в одном: он верен себе, а из этого следует, что и в главном ему тоже не откажешь. Его книги – лирическое свидетельство, документ эпохи и потому поэзия. Бывают поэты, каждая книга которых сводится к стихотворению, даже если таких стихотворений несколько. У Яна Пробштейна наоборот: каждое его стихотворение разворачивается в остальную книгу и даже продолжается в других его книгах, куда оно не вошло.

    В последнее время Пробштейн завоевал прочную репутацию переводчика и знатока зарубежной поэзии, прежде всего английской. Включенные в «Инверсии» переводы еще раз подтверждают это. Но есть у Пробштейна собственно лирические, можно даже сказать – исповедальные стихи, чего никогда не заменишь техническими изысками и богатой эрудицией. (Юрий Орлицкий, из рецензии на книгу «Инверсии», «Библиоглобус»).

    «В мифе о языке заключена тайна, которая не переводима на другие языки, да и, возможно, вообще не переводима. Следуя своему трактату «Миф и поэзия» («Новый журнал», 196, 1995), Пробштейн пытается разрешить эту задачу. Школа художественного перевода, которую он прошел в Москве у А. Штейнберга, знакомство с А. Тарковским и С. Липкиным, разумеется пошли ему на пользу – прежде всего в смысле стихотворной техники и, конечно, литературного кругозора. <…> Он знает, например, что своими языковыми экспериментами он заговаривает безмолвие, в котором сходятся все гармонические идеалы.

    (Дмитрий Бобышев, «В поисках философского камня», «Новый журнал» №203—204, 1996).

    Стихи Пробштейна обращены к конечным вопросам бытия: тайна жизни и смерти – иx осевая проблематика. Все остальное – темы, метрика, образы – подчинены задаче показать, какими путями сознание стремится преодолеть противоречивость, изначально сопутствующую земному существованию. Стихи эти телеологичны. Тип сознания, предложенный ими, – становящийся, пронизанный болями и тревогами, устремлен к метафизической сущности окружающего мира. <…> Темы, понятия, образы и мифологемы поэзии Яна Пробштейна диалогически соотносимы с подобным рядом в поэзии переводимых им авторов. «Инверсии» дают нам редкую возможность осознать, насколько близкими по духу оказываются поэты, представляющие различные культуры, и насколько эти культуры суть элементы единой картины, отражающей пути духовных исканий человечества».

    (Валерий Петроченков, «Новый журнал» №227, 2002.)

    Мать жемчуга, мать перла – перламутр

    на дне морском стирает с перла муть.

    Блестит, переливается жемчужина,

    нам кажется, она Творцом разбужена,

    а в сущности, что устрица? – моллюск,

    на дне морском в ракушке сгусток слизи,

    живой комочек, что достоин жизни,

    как мы с тобой – комочки пыли, прах,

    когда б не свет – тот отблеск, что в глазах…

    В начале был почти неслышный хруст:

    песок иль паразит застрял меж створок,

    чтоб в углекислой слизи после стать

    тем жемчугом, тем карбонатом кальция,

    что глаз так радует, когда на пальце я

    ношу его, забыв про персть под перстнем.

    И мы с тобой глядим со дна времен,

    как зреющие зрячие жемчужины,

    на отблеск света, светом тем разбужены,

    а в океане ока – окоем.

    Арсению Тарковскому

    Хрусталика глазного кривизна

    ни утешенья не приносит, ни спасенья,

    но всё же искривляя взгляд, она

    надежду оставляет на прозренье:

    впиваясь в мир, поставленный вверх дном,

    зрачок перевернуть его стремится,

    а свет, изогнутый искр?вленным зрачком,

    вливается в просторные глазницы,

    но мир всё тот же и опять иной —

    он вечен, как само непостоянство…

    Как пёс, бежит зрачок передо мной,

    разведывая грозные пространства,

    и убежав за крайний край земли,

    он разрушает торжество Эвклида,

    на параллели глядя, что вдали

    и за спиною бесконечно слиты.

    Из детства

    Играла музыка. Кружились карусели

    Летели мы на сказочных конях.

    Захватывало дух, а рычага скрипели.

    Что знали мы об этих рычагах?

    Но карусельщик разогнал коней:

    мелькали лица, дни летели,

    круги все шире, все быстрей,

    все незаметнее круги

    мы как-то незаметно повзрослели,

    и кто-то пересел за рычаги.

    …А мы все кружимся на нашей карусели.

    Млечность мира

    Младенческая млечность мира,

    беспечное тепло печурки —

    благим намерениям мера,

    и слух неопытный, но чуткий,

    зверьком застыл на задних лапах,

    тревожил непонятный запах,

    когда ещё застыв у края

    вчера покинутых потёмок,

    мы лишь присматривались к свету,

    приняв и жизнь как бы спросонок,

    и мир за звонкую монету.

    Какие виды открывались!

    Сон осенял, синь осиняла.

    Когда росою умывались,

    нас колыбель травы качала.

    Теперь мы повидали виды,

    цвета пока что не померкли,

    но стали слишком нарочиты,

    и чистоты лишились реки.

    Как с той поры похолодало.

    День отзвенел и смолкло эхо,

    как звон разбитого бокала

    и дребезг старческого смеха.

    Стремясь расставить всё по полкам,

    в запретную попал я область

    и всё пытаюсь по осколкам

    восстановить разбитый образ.

    Двор, утопающий в зелени

    Двор, утопающий в зелени,

    звонкие игры ребячьи.

    звуки трубы, виолончели,

    вопли скрипки кошачьи, —

    тубы сверкает медь,

    крики девичьи, птичьи…

    как в детстве хотелось петь!

    Мир, оглушающий звуками,

    мир, ослепляющий красками,

    почему-то затмился муками,

    замутился мелкими дрязгами.

    О каком говорить изгнании?

    Выдумать ад искусственный?

    Человек приходит в сознание,

    кофе пьёт, идёт на собрание —

    нормальный, в меру бесчувственный.

    его из себя не выводит,

    поскольку одно мгновение,

    как положено, мигом проходит.

    Но если у нас на спасение

    надежда осталась из ада,

    то это – лишь потрясение

    от слова, музыки, взгляда…

    Привкус детства

    Отечество – как привкус детства

    как чай вприкуску во дворе,

    где заявлял права наследства

    петух сварливый на заре.

    Мир только щурился спросонок:

    столь ослепительна трава,

    у липы в буклях голова,

    и день, как детский голос, звонок.

    Впадает жизнь в своё начало,

    и на другом материке

    на непонятном языке

    услышишь: «На колу мочало».

    Все начинается с печенья

    с пылинки очень дальних стран —

    ты выплываешь из забвенья,

    пока туманится стакан.

    Нет, не иголку в стоге сена

    дай, Боже, вызволить из плена

    Как в гущу, в прошлое глядящий,

    я над судьбою ворожу,

    и в нищей сиротливой чаще

    сухие рифмы ворошу.

    Книга-парус

    Всегда хотелось в детстве продырявить

    географическую карту, чтобы

    проникнуть в разноцветную страну

    из книжек Грина – в Лис и в Зурбаган.

    Я отплывал на кораблях Колумба,

    в подаренной родителями книге,

    как парус, раскрывавшейся. Весь мир

    раскрыт передо мною был, как книга.

    Потом пора настала ближних странствий,

    обыденных забот и переездов,

    и я забыл про книгу с кораблями

    и вспомнил только много лет спустя,

    когда узнал, что мир вокруг опасен,

    что можно выйти в магазин из дома

    и через много лет назад вернуться,

    а дом снесли, срубили сад и липу,

    и на могилах выросла трава.

    Но можно дом с собой носить по свету

    и в щёлку памяти, как в скважину замка,

    увидеть продырявленную карту

    и книгу-парус, липу и отца.

    Крапивный ожог

    Крапивный ожог или чай с малиной

    упраздняет пределы пространства – свернув с хайвея,

    бредешь по брусчатке, срастаясь с картиной, —

    пешеходом под гору, еще левее —

    деревянный барак, лопухи. Начало.

    Бузина в огороде. Травяной рай,

    где желанный кол и даже мочало

    не измочалено жизнью: иди, выбирай,

    примеряй будущее по плечу и росту

    (в летчики бы пошел – пусть научат),

    в будущее из детства смотреть просто,

    даже если мысли о смерти мучат.

    Серебристый голос и рубка дров.

    Стоматит. Кормление с ложечки. Чтение сказок.

    Не видать бы старенья матерей и отцов.

    Не глядеть бы в лица посмертных масок.

    «Липа». Шуберт над озером Нарочь,

    и в зеркальную воду, что отравлена напрочь,

    снова вхожу. И летят обертоны,

    заглушая прибой нью-йоркского полдня.

    Мы живем, корнями врастая во время,

    подставляя ветрам поредевшие кроны,

    о том, чего не случилось, помня.

    Обживаю пространства, скряга и мот,

    и кесарево отдаю суесловью.

    Жизнь, золотая растрата, коль повезет,

    ты подкатишь к острову-изголовью,

    и царевич выйдет из бочки на берег,

    он не знает бессмертья и в смерть не верит.

    Двор. Деревянный барак. Рубка дров.

    И на свете так много еще островов.

    В поисках Атлантид

    Выйдешь однажды из дома

    звёзд не увидишь окрест,

    темень ударит по темени,

    как далеко от тех мест,

    где – уж не вспомнишь – когда-то

    княжила липа космато,

    ближе казался Бог.

    Я шашкой рубил крапиву

    и выходил из боев

    израненный и счастливый

    в казачьих погонах репьёв.

    Детство чем дальше, тем ближе,

    хоть поросли быльём

    дальние звёзды над крышей

    и деревянный дом.

    Снов коротких новеллы,

    памяти свет слепит.

    Надежды мои – каравеллы

    в поисках Атлантид.

    Чините сети и латайте парус —

    да будет нынче в утлом мире штопка!

    Душа моя по всем морям металась,

    но прошлое годится на растопку

    и дым отечества – там, за кормой,

    а мы опять в пути к отчизне дальной:

    страна души – страда души с судьбой,

    но плач детей страны многострадальной

    в ночи сирен перекрывает пенье;

    воск для ушей, а для души – терпенье.

    Давай же созидать и крылья альбатроса

    и трели соловья, узоры мотылька,

    гончарный круг и медь, и спицы, и колёса,

    и крылья ветряка, и формулу цветка.

    Создам ли из ребра ещё одно творенье –

    и свет, и тьму, и твердь, и ангельское пенье?

    Вчера ещё не смог бы – веры не хватало,

    но я тебя увидел, адское зерцало,

    не Беатриче, нет – ты мне явилась въяве,

    небесное созданье в дьявольской оправе,

    и ужаснулся я, открыв тебя вчера:

    душа и дух и плоть из моего ребра.

    Истома, истома…

    Но – в счастье не веря —

    из дома, из дома,

    и – стук истукана,

    испуг дон Гуана,

    от рук истукана,

    так Дант Алигьери

    и в счастье не веря, —

    прости, донна Анна…

    Губительный изгиб

    излом бровей, излука —

    из тетивы бровей, из лука

    лучится свет или лукавство?

    …За взгляд один отдать полцарства.

    миров, где звонкий

    ты встретишь день

    Проросли в душе пророчества

    где цветет на дне сознания,

    на изнанке век, очей

    смутный образ мироздания,

    чуждый плод на древе знания —

    непостижный и ничей.

    Нежный ужас

    Пока не осужден – не сужен,

    не знаешь, жив ли в самом деле:

    когда приходит нежный ужас

    с глазами раненной газели,

    чужим страданием разбужен,

    я выползаю из постели.

    Бессонниц каторжные цепи.

    Видений сумрачные сонмы.

    Светает. Мрак для мира лепит

    из света восковые формы.

    А на заре великолепье

    и щебет птиц тревожат сон мой.

    Просторен мир, но в каждый день

    вхожу я тесными вратами,

    попробуй, бремена продень

    в ушко иголки – за плечами

    то ль два горба, то ль крыльев сень,

    и нежный ужас пред глазами.

    Грехопадение

    Грехопадение бесшумно: все мы

    из детства изгнаны, как из Эдема.

    В аду обетованном глас Адама

    мы слышим в наших коммунальных кущах,

    но стихнет он – в пустыне вопиющий

    раздастся глас – ведут очередного

    козла, как говорится, отпущенья,

    а я паду в твои объятья снова,

    чтобы в любви отмыть грехопаденье.

    Мы слов стыдились нежных, как апрель

    мы чувств бежали искренних и звонких,

    но грубой жизни злая канитель

    в душе не затравила взгляд ребенка.

    Прозрачные, как смех и Цинциннат,

    взрослели, ускользая от цинизма,

    пусть буду перед миром виноват, —

    не этот плоский мир – моя отчизна:

    я весь оттуда, где трепещет сад

    на зеркале травы, где бродят лани,

    и ты оттуда, и о том твой взгляд

    мне говорит яснее восклицаний.

    Но как узка тропинка, труден путь

    над бездною безо?бразных видений,

    и я молю, чтобы не соскользнуть

    позволил опыт всех моих падений.

    Ослепленность

    Влю – ослепленность, одержимолость

    вдох – выдох – вдох – новения.

    Миг – и стекает изморосью изморозь.

    Как задержать дыханье вдох – мгновения?

    Априюль меня, примаюнь меня

    приголубь меня, прижуравль меня,

    средь синиц и кур я устал, авгур,

    приручи меня, приволчи меня,

    я устал от свор и устал от свар,

    я устал от сук и собачьих ласк,

    ведь не пес я, бес,

    скучно мне средь дрязг —

    обрати меня в твоего коня.

    Сброшенные шкуры

    Век приучаемся мы к отчужденью

    жизни живой, тренируясь при жизни

    в самозабвении и умиранье,

    так приучаются к самозакланью,

    так постепенно – ступень за ступенью,

    как по ступенькам, сходят с ума:

    в сонной ли сини, в тихой квартире

    снятся покинутые дома,

    сброшенных жизней змеиные шкуры

    и чередуются в яростном мире

    вспышки горячечной температуры

    с тряским ознобом злой лихорадки.

    Этот – возвышен до самоповешенья;

    падая, корчится Мышкин в припадке;

    в полночь беседует с чертом помешаный…

    девочка снится мужчинам, играет

    с Гумбертом и Свидригайловым в прятки.

    Читая «Лолиту»

    Истовых чувств исток

    заперт, наложен запрет,

    перебродил в бред.

    Рвется нежная плоть,

    мякоть из кожуры —

    в порыве адской игры

    тщится тщедушный мозг,

    шаток сознанья мост,

    сладок запретный плод,

    но отныне запрета нет —

    все дозволено тем,

    кто в силах переступить

    через табу, тотем,

    чтоб жажду Лилит испить.

    Лишившись угла и крова,

    проживал я в театре теней,

    лунных, солнечных, звездных,

    вели они бой меж собою,

    бесшумный, вечный, бескровный;

    из земли извлекали корень

    мандрагоры в лунные ночи,

    тень собаки сажая на цепь,

    и собачья тень издыхала

    и снова садилась у корня.

    Съев тень яблока, тени вещали,

    исполнялись немыслимой силы,

    находили клады, рожали,

    на врагов насыпали порчу,

    весть о том несли вестовые,

    на исходе дня удлиняясь,

    а в безлунно-беззвездные ночи

    укорачиваясь и корчась.

    Там жили бесшумной жизнью

    и бескровно там погибали:

    тень склонялась над тенью с лаской

    и другую тень пожирала,

    на том месте трава рыжела,

    видно солнце ее выжигало,

    а лишенные собственных теней

    растворялись в чистейшем эфире.

    Там я с собственной тенью слился

    и с другими сдружился тенями —

    в безмолвной стране забвенья,

    где жду я тебя с твоей тенью.

    Не стаю лебедей

    Не стаю лебедей, не соколов

    я выпускаю из ладоней,

    и вот, являются из коконов —

    (неотличимы от агоний

    те напряженные мгновения

    на грани смерти и рождения,

    а просветленье – от безумия,

    когда во тьме своих наитий,

    склонясь над бездною Везувия,

    и с крутизны стола соскальзываю,

    паря над пропастью топазовою) —

    и, молчаливые, над бездною —

    лишь слышится шуршанье крылий —

    взмывают песней бесполезною,

    храня налет небесной пыли,

    быть может, просто однодневками,

    а может – гордым махаоном,

    но крыльями взмывают дерзкими

    под изумленным нeбосклоном, —

    пусть издыхающие гусеницы

    влачатся по земле печальной, —

    так некогда святые мученицы

    и ведьмы на кострах молчали…

    А невесомость – это страх

    А невесомость – это страх,

    разрыв привычных уз, иллюзий,

    И веской тяжестью в руках

    не стать обыденной обузе.

    Истончена моя печаль

    до искры золотой в глазах,

    до искрометного луча,

    мечтающего о кострах,

    но ткань реальности размокла —

    неотличимы от пустот

    по краю кратера ползет,

    в пустынное жерло глазея,

    завороженный светом крот.

    Как льётся свет

    Как льётся свет в небесный люк!

    Гуляет по страницам ветерок,

    а я на заре выпускаю из рук

    птицу своих тревог.

    Как безмятежно ясен день

    и головокружительна зелень —

    на меня же с неба падает тень

    птицы моих смятений.

    Как вечер тих, и ветер стих,

    и ночь глядит на страницу,

    а ко мне вернулась верная птица

    и закрыла крыльями стих.

    До чего, щегол, ты щегловит

    Свет и свист, и щелк да щелк —

    прилетел ко мне с утра,

    разбудил и растравил,

    взбудоражил до нутра,

    посвистел он и умолк.

    Ты растрава, мой щегол,

    укоризна легких крыл,

    твой бесхитростный напев

    не припомню, как ни тщусь,

    растревожив мою грусть,

    мне оставил, улетев,

    отголосок, эхо, голк.

    Болящий дух

    Болящий дух врачует песнопенье…

    Болящий дух смущают расстоянья—

    прямые, рвущиеся из-под ног

    за горизонт. И ложечкой в стакане

    застыла пауза, чуть дрожа: молчанье

    звенит на перекрестках всех дорог.

    Болящий дух! Сосуд непрочный тесен

    махровой дикой розе всех ветров;

    далекий лекарь духу бесполезен,

    осталось бы для странствий и для песен

    немного хлеба и немного слов.

    Уходит из-под ног дорога: где бы

    ни оглянулся – неизменный луч

    покажет перевернутое небо

    и пол-луны краюхой пухлой хлеба,

    а на подошвах клочья влажных туч.

    Краков. Час Przesz?y и Przysz?y *

    разделяются только одной

    пережеванной ртом чужеземца.

    Замурован дух королей на Вавеле,

    а рядом почиют монархи державы иной —

    по соседству с Пилсудским

    в усыпальнице царской.

    Краков. Час прошлый и пришлый

    возвещает трубач на костёле Марьяцком

    толпам зевак, запрокинувших головы к башне,

    шей не жалея, уставивших зенки в зенит.

    В готическом сумраке гаснет

    многоречивый блуд ротозеев,

    и сквозь барочную сладость творений

    богоревнивого резчика Ствоша

    мрачно взирает на них

    не мир принесший, но меч.

    Польша. Час Przesz?y и Przysz?y

    в образе сына с пулей в затылке

    обнимает Matka Boska Katy?ska.**

    А в час настоящий

    по воскресеньям Варшава на Гельде,

    а вечером молится в храме.

    В час настоящий

    на Рош Хашана в полупустой синагоге

    почетный гость и потомок высланных силой,

    призывает ветхозаветной молитвой

    души расстрелянных в гетто

    или сожженных в печах.

    дымом они унеслись крематорским по небу

    иль самолетом – назад не вернутся,

    разве потомки заедут;

    чтобы пожертвовать сотню-другую «зеленых»

    на восстановленье могил

    да посмотреть, как в еврейском театре

    на темы Ицхака Переца, —

    милое светопреставленье для тех,

    кто не видел Освенцима.

    Смысл затуманен месивом ног,

    и не жалея ладоней,

    охают вместе со стайкой

    мирно щебечущих немцев.

    Польша. Час Przesz?y и Przysz?y

    соединились навечно в костёле

    святого Костки, где на могиле отца Попелюшко***

    объединились поляки в молитве

    для терпеливой борьбы и гневной надежды.

    сент – 2 окт. 1988

    * Будущее и прошедшее время (польск.)

    ** Катыньская Богоматерь (польск.)

    *** Католический священник, убитый агентами службы безопасности при Ярузельском.

    Галиция. Уютный городок,

    баюкающий в сквере стариков, —

    они досматривают сны о жизни

    в воскресный вечер на скамейках-люльках,

    их площадь Рынка говором ласкает,

    и цокают вопросы: «Со si? sta?o?»

    и гербовый медведь застыл на страже,

    пустой фонтан и город охраняя.

    Мир на земле. На кладбище. Во храмах.

    Вот пани Фелнер видит сон о муже.

    умершем только десять лет назад.

    Он погребен на кладбище еврейском,

    (верней, на пятачке средь запустенья)

    с расстрелянными рядом, вместе с ними

    пан Фелнер проживал однажды в гетто.

    Счастливчики-супруги в катакомбах

    скрывались, добывая по ночам

    объедки (люди добрые кормили);

    но все ж их не увез в Освенцим поезд,

    как всю родню, и пуля миновала,

    и вот теперь он может спать спокойно,

    соединившись навсегда с землей.

    Объездила полмира пани Фелнер,

    подружек навещая, но вернулась

    сны досмотреть об этой странной жизни.

    Мир на земле. На кладбище. Во храмах.

    Неторопливый городок, взбираясь

    мощеной узкой улочкою в гору,

    минует храм Крестителя – поодаль

    играет марши духовой оркестрик,

    церковный, видимо: в накидках белоснежных

    поверх «вареных» джИнсовых костюмов

    подростки так старательно выводят

    «Прощание славянки» на прощанье.

    (среди герани из окна напротив

    старушка бойко хлопает в ладоши).

    А улочка взвивается все выше,

    минуя «кармелиток босоногих»,

    взбирается на Замковую гору,

    здесь ноги могут отдохнуть немного,

    а взгляд скользит по черепичным крышам,

    по куполам и треугольным шпилям

    туда, где автобаза в синагоге

    и каменисторуслый Сан вскипает.

    Мир на земле. На кладбище. Во храмах.

    Войны как будто не было. Как будто.

    И я бы мог родиться здесь однажды,

    в гимназии Словацкого учиться

    При использовании книги "Две стороны медали. Книга стихов" автора Ян Пробштейн активная ссылка вида: читать книгу Две стороны медали. Книга стихов обязательна.

    Поделиться ссылкой на выделенное

    Нажмите правой клавишей мыши и выберите «Копировать ссылку»

    Источник:

    bookz.ru

    Ян Пробштейн Две стороны медали. Книга стихов в городе Воронеж

    В данном каталоге вы имеете возможность найти Ян Пробштейн Две стороны медали. Книга стихов по доступной цене, сравнить цены, а также изучить похожие предложения в категории Художественная литература. Ознакомиться с параметрами, ценами и рецензиями товара. Транспортировка производится в любой город РФ, например: Воронеж, Астрахань, Самара.