Книжный каталог

Жизнь Достоевского. Сквозь сумрак белых ночей

Перейти в магазин

Сравнить цены

Категория: Книги

Описание

Повесть Сквозь сумрак белых ночей - документальный рассказ о молодости Ф.М.Достоевского, о его встрече с городом белых ночей, Петербургом, который он назовет единственным и самым фантастическим городом в мире. Это рассказ о трудной юности в тесных стенах военного училища, о внезапной громкой литературной славе, о непрочности первого успеха, холодности и колких насмешках вчерашних друзей, о мучительных сомнениях и упорных поисках собственной дороги в жизни и в литературе. Это рассказ о непрестанных напряженных поисках неведомой миру новой правды, о поисках, которые привели неистового мечтателя на каторжные нары... Не изменив стремлениям молодости, писатель по-иному воплотил их в произведениях своей зрелой поры.

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Жизнь Достоевского. Сквозь сумрак белых ночей Жизнь Достоевского. Сквозь сумрак белых ночей 299 р. labirint.ru В магазин >>
Достоевский Ф.М. Белые ночи. Петербургская летопись Достоевский Ф.М. Белые ночи. Петербургская летопись 6370 р. bookvoed.ru В магазин >>
Б. Н. Тихомиров Б. Н. Тихомиров "А живу в доме Шиля...". Адреса Ф. М. Достоевского в Петербурге, известные и неизвестные. 1837-1881 819 р. ozon.ru В магазин >>
Неточка Незванова (CDmp3) Неточка Незванова (CDmp3) 228 р. labirint.ru В магазин >>
Белые ночи. Петербургская летопись Белые ночи. Петербургская летопись 8360 р. labirint.ru В магазин >>
Квинтет четырёх. Музыка Белых ночей Квинтет четырёх. Музыка Белых ночей 250 р. spb.kassir.ru В магазин >>
Вересов Д. Ленинградская сага Дети белых ночей Огнем и водой Вересов Д. Ленинградская сага Дети белых ночей Огнем и водой 96 р. chitai-gorod.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Читать Жизнь Достоевского

Жизнь Достоевского. Сквозь сумрак белых ночей
  • ЖАНРЫ
  • АВТОРЫ
  • КНИГИ 529 972
  • СЕРИИ
  • ПОЛЬЗОВАТЕЛИ 458 138

Жизнь Достоевского. Сквозь сумрак белых ночей

Федору впервые в жизни предстояло совершить столь длительное путешествие. До десяти лет он из родной Москвы никуда не выезжал. Когда же ему исполнилось десять, отец его — штаб-лекарь Михаил Андреевич Достоевский — купил в Тульской губернии маленькую деревеньку. С той поры мир, окружавший Федора, несколько расширился — начали ездить весной в Даровое.

Мальчик любил эти поездки, ждал их с нетерпением. Дорогу проделывали за два дня в собственной поместительной, как дом, кибитке, которую приобрели у купцов, возивших в ней товары на ярмарку — «к Макарью». И на своих лошадях. За кучера брали мужика Семена Широких, считавшегося лучшим «наездником», знатоком и любителем лошадей.

Эти поездки приводили Федора в восторженное состояние. С разрешения папеньки он устраивался рядом с Семеном и с высоты облучка жадно и неотрывно глядел на дорогу, на новые места, приветно открывавшиеся взору. На каждой остановке спрыгивал, чтобы обежать окрестности. И на его бледном веснушчатом лице от радостного волнения проступали пятна румянца.

Так бывало в детстве. А теперь? Хотелось ли ему отправиться в Петербург? Хотелось. Они с братом Михаилом рвались к новой жизни, несмотря на то, что карьера военных инженеров, которую избрал для них папенька, мало что говорила их уму и сердцу. Михаил сочинял стихи, Федор пробовал писать прозой. Но отец считал «бумагомарание» занятием пустым и неверным; иное дело — военный инженер. И все же юношей манил Петербург. Со смертью маменьки семейственная жизнь утратила для Федора всякую привлекательность. Дом их осиротел, опустел, и вскоре — так складывались обстоятельства — его все равно предстояло покинуть. Семья другого лекаря поселится в их тесной квартире во флигеле Мариинской больницы, другие дети будут спать в темной, отгороженной от передней комнате, где спали они с Мишей, с тех пор как помнят себя.

После недавней смерти маменьки папенька чуть ума не решился. Няня Алена Фроловна шепнула, что отец нехорош: разговаривает, как с живой, с покойницей Марией Федоровной, долго ли до беды…

Михаил Андреевич действительно оказался на грани безумия. Он и при жизни жены часто хандрил, пребывал в угрюмом и раздражительном расположении духа, а ныне, оставшись один с семью детьми, из которых младшей, Сашеньке, едва минуло полтора года, совсем потерялся.

Он не роптал, лишь вопрошал мучительно: «Каюсь, Господи, — грешен. От тебя не таюсь. Не однажды одолеваем был бесом сребролюбия и гордыни. Но дети, ангельские души, невинные младенцы… За что они лишены попечительнейшей из матерей?»

Только теперь в полной мере осознал Михаил Андреевич, чем была для него покойная жена, что он потерял со смертью ее. Добрая, жизнерадостная, общительная, Мария Федоровна одна в целом свете горячо любила своего угрюмого мужа, ценя то хорошее, что открывалось ей в нем. Жилось с ним нелегко, но она жалела его, старалась успокоить, ободрить, отвратить от вечно мучивших его подозрений и предчувствий. «Да скажи мне, душа моя, — писала она Михаилу Андреевичу из деревни, — что у тебя за тоска такая, что такие за размышления грустные и что тебя мучает, друг мой. У меня сердце замирает, когда воображу тебя в таком грустном расположении. Умоляю тебя, ангел мой, божество мое, береги себя для любви моей, вспомни, что я хотя и в разлуке с тобою, но боготворю, люблю тебя, единственного моего друга, более моей жизни. Дети нас любят и мы счастливы ими, чего же нам больше — богатства? Да составит ли оно наше счастье? Друг мой, умоляю тебя, отбрось все печальные думы…»

И вот ее не стало. Как тут было не впасть в совершенное отчаяние? А надо было жить, устраивать дела, заботиться о детях. Кое-как переломив себя, Михаил Андреевич решил выйти в отставку, уехать в деревню, взяв с собой маленьких. Шестнадцатилетнего Михаила и пятнадцатилетнего Федора отвезет он в Петербург в Главное инженерное училище. Андрюшу и Верочку отдаст в пансион. Старшую, Вареньку, звала жить к себе бездетная сестра Марии Федоровны — Александра Федоровна, жена именитого московского купца и коммерции советника Куманина.

Весною 1837 года подал Михаил Андреевич на имя государя прошение об отставке. Хоть был и не стар еще — сорок восемь лет, — здоровьем пошатнулся, да и не мог теперь оставаться в тех стенах, где все напоминало ему покойную Машеньку. Прося об отставке, он ссылался на «ревматические припадки» и «крайнюю слабость зрения». «Изложенные припадки, особенно зрение мое, — писал Михаил Андреевич, — от постигшего меня удара, смертию жены моей, становится со дня на день худшим до того, что и с помощью стекол затрудняюсь в чтении и письме, а следовательно, нахожусь в невозможности продолжать впредь с должным рачением службу».

Постараться определить старших сыновей в петербургское Главное инженерное училище было решено еще при жизни Марии Федоровны. Лекарской карьеры отец для сыновей не желал, на себе испытав, что сия карьера значит.

Не на то он надеялся, когда пятнадцатилетним юношей самовольно бросил Подольскую семинарию, родной дом, семью, не захотел, как отец, стать священником и отправился пешком в далекую Москву. Сам определился в Московскую медико-хирургическую академию. Учился со старанием, терпя всяческие недостатки, будучи один как перст, без родных и друзей. Во время французской кампании, по надобности во врачах, командировали его в московский Головинский госпиталь для пользования больных и раненых. Там по локоть в крови — резал, резал. Потом Верейский уезд, где свирепствовала «повальная болезнь». Потом Бородинский пехотный полк.

Потом еще госпиталь. И, наконец, Мариинская больница для бедных на окраинной Божедомке, с незавидным жалованием шестьсот рублей в год. Если бы не практика, визиты к больным, хоть по миру иди с многочисленным семейством. Чины, ордена, деньги — для больничного начальства, а для них, простых смертных… «Новостей у нас нет никаких, император уехал, — писал Михаил Андреевич двумя годами раньше в деревню жене. — Он у нас был чрезвычайно доволен, императрица тоже, Рихтеру 2-й степени Станислава со звездою, а нам, разумеется, ничего. Оттого я тебе и не писал ничего, впрочем, это так всегда водилось и будет водиться, овцы пасутся, а пастух доит молоко, стрижет шерсть и получает барыш».

Для детей Михаил Андреевич мечтал о лучшей доле. Эва, как все рты раззевают, когда в чистый больничный двор в своей двухместной карете цугом в четыре лошади с лакеем на запятках и с форейтором впереди въезжает сестрица Александра Федоровна. Форейтор кричит: «Пади! Пади!» По нынешним временам капитал великая сила. Сам не нажил, пусть дети наживут. Пусть выйдут в люди. Для того и избрал Михаил Андреевич Главное инженерное училище, видя в нем путь к карьере, а следовательно, и к капиталу.

Ехать в Петербург решено было в мае.

Отъезд чуть было не задержался из-за болезни Федора. Что-то сделалось с горлом — он лишился голоса, говорил с трудом даже шепотом. Никакое лечение не давало результатов. Попробовали гомеопатию — и она не помогла. Делалось то лучше, то хуже. Тогда врачи посоветовали пуститься в путь, не дожидаясь полного выздоровления больного. Теплый майский воздух и новые впечатления должны оказать благодетельное действие. И врачи не ошиблись. Дорога помогла. Но болезнь не прошла бесследно. С той поры голос Федора Михайловича так и остался глуховатым.

Часть черно-белых иллюстраций заменена на аналогичные цветные (прим. верстальщика).

Источник:

www.litmir.me

Книга - Жизнь Достоевского

Жизнь Достоевского. Сквозь сумрак белых ночей

Всегда с книгой

Главное инженерное училище было учреждено для того, чтобы готовить военных инженеров и офицеров-саперов, которым предстояло строить и совершенствовать оборонительные преграды на обширных границах Российской империи, возводить крепости по правилам новейшего военного искусства.

В отличие от кадетских корпусов в училище не было и быть не могло пренебрежительного отношения к науке, преклонения перед одним только фрунтом. Науку здесь почитали. Преподавателей подбирали прекрасно знающих свой предмет и уже зарекомендовавших себя на педагогическом поприще.

Учились по восемь часов в день: утром с девяти до одиннадцати, затем с одиннадцати до часу; пополудни — с часу до трех. С пяти до семи вечера приготовляли уроки. «Вообразите, — рассказывал Федор отцу, — что с раннего утра до вечера мы в классах едва успеваем следить за лекциями. Вечером же мы не только не имеем свободного времени, но даже ни минутки, чтобы следить хорошенько на досуге днем слышанное в классах. — Нас посылают на фрунтовое учение, нам дают уроки фехтования, танцев, пенья, в которых никто не смеет не участвовать. Наконец ставят в караул, и в этом проходит все время».

День был заполнен до отказа. Кроме математики, черчения, фортификации, артиллерии занимались русским и французским языками, историей, географией. Кондуктор Федор Достоевский исправно обучался всем инженерным премудростям, но влекло его к другому. Именно то, что считалось здесь второстепенным, для него было главным. Каждую свободную минуту, а такие все-таки выбирались, проводил он с книгой, поглощая романы, драмы, стихи — творения лучших русских и иностранных писателей. «Сближение мое с Ф. М. Достоевским, — рассказывает Григорович, — началось едва ли не с первого дня его поступления в училище… Ему радостно было встретить во мне знакомого в кругу чужих лиц, не упускавших случая грубо, дерзко придраться к новичку. Федор Михайлович уже тогда выказывал черты необщительности, сторонился, не принимал участия в играх, сидел, углубившись в книгу, и искал уединенного места; вскоре нашлось такое место и надолго стало его любимым: глубокий угол четвертой камеры с окном, смотревшим на Фонтанку; в рекреационное время его всегда можно было там найти, и всегда с книгой».

Федор пристрастился к чтению сызмальства. Книги в семействе Достоевских пользовались уважением. Мария Федоровна зачитывалась романами. Едва только дети подросли, в свободные вечера, когда Михаилу Андреевичу не приходилось заполнять «скорбные листы» — истории болезни, — он брал книгу и, сменяемый Марией Федоровной, читал детям вслух. Любимым писателем был Карамзин. Михаил Андреевич предпочитал его «Историю государства Российского», Мария Федоровна — чувствительные повести: «Бедную Лизу», «Наталью, боярскую дочь» и другие. Вскоре Михаил и Федор тоже начали читать в очередь с родителями.

Так прочитаны были «Описание жизни Ломоносова» Ксенофонта Полевого, оды Державина, баллады Жуковского, «Юрий Милославский» Загоскина, «Ледяной дом» Лажечникова, «Семейство Холмских» Бегичева, «Сказки казака Луганского», сочинение Даля. Последние книги были новинками. Михаил Андреевич сам покупал их и приносил детям. Когда Федор подрос, он полюбил Вальтера Скотта, исторические сочинения и романы. Но всему этому и он, и Михаил предпочитали стихи Пушкина. Многое из Пушкина знали наизусть и горячо отстаивали его в спорах с родителями, которые высшими авторитетами считали Карамзина, Державина, Жуковского, а к Пушкину относились с некоторым сомнением. По их мнению, он был еще молод и недостаточно серьезен.

Как-то Федор и Михаил, чтобы доказать превосходство своего любимца, выучили наизусть и прочитали родителям один — «Песнь о вещем Олеге» Пушкина, другой — балладу Жуковского «Граф Габсбургский». Родителей это не переубедило, хотя Федор из себя выходил, доказывая достоинства «Вещего Олега».

Чтение было любимым занятием Федора и тогда, когда он учился в пансионе Чермака. «Мне потом не раз случалось встречаться с лицами, вышедшими из пансиона Чермака, где получил образование Достоевский, все отличались замечательною литературною подготовкой и начитанностью», — говорил Григорович.

И теперь в училище Федор не расставался с книгой, предпочитая ее всему — играм в городки, «загонки», «бары», танцам и другим развлечениям.

Видя столь странное поведение, товарищи поначалу смеялись над ним, называли чудаком, монахом, давали разные прозвища.

А потом пригляделись и оставили в покое. Нашлись и такие, которые полюбили его, прониклись к нему уважением, захотели сблизиться. В сыне скромного штаб-лекаря было чрезвычайно развито чувство собственного достоинства. Не он искал друзей — его дружбы искали. Достоевского постоянно видели с воспитанником старшего класса Бережецким. Этот юноша из состоятельной семьи, любивший пофрантить, щеголявший часами, бриллиантовыми кольцами, располагавший всегда деньгами, ловил каждое слово Федора, относился к нему как ученик к учителю. Когда другие играли на плацу или танцевали, Достоевский и Бережецкий гуляли вдвоем по камерам — то есть спальням — и беседовали. Бывал с ними и Григорович. И еще двое кондукторов присоединились к их кружку — Витковский и Бекетов. «…Я не ограничился привязанностью к Достоевскому, но совершенно подчинился его влиянию, — вспоминал Григорович. — Оно, надо сказать, было для меня в то время в высшей степени благотворно. Достоевский во всех отношениях был выше меня по развитости; его начитанность изумляла меня. То, что сообщал он о сочинениях писателей, имя которых я никогда не слыхал, было для меня откровением. До него я и большинство остальных наших товарищей читали специальные учебники и лекции, и не только потому, что посторонние книги запрещалось носить в училище, но и вследствие общего равнодушия к литературе». А Федор жил литературой, питался ею.

Если бы ротный командир заглянул в письмо кондуктора Достоевского к брату Михаилу, у него бы от изумления глаза на лоб полезли. «У меня есть прожект: сделаться сумасшедшим. — Пусть люди бесятся, пусть лечат, пусть делают умным. — Ежели ты читал всего Гофмана, то наверно помнишь характер Альбана. — Как он тебе нравится?»

Жизнь для Федора как бы раскололась надвое. Одна половина — математика, черчение, шагистика. Другая… Юный романтик мечтал о чем-то необычном, совершенно не схожим с размеренной серой повседневностью, окружавшей его.

«Во фрунте нет солнца!»

В июне 1838 года Федор жаловался отцу: «Пять смотров великого князя и царя измучили нас. Мы были на разводах, в манежах вместе с гвардиею маршировали церемониальным маршем, делали эволюции и перед всяким смотром нас мучили в роте на ученьи, на котором мы приготовлялись заранее. Все эти смотры предшествовали огромному, пышному, блестящему майскому параду, где присутствовала вся фамилия царская и находилось 140 000 войска. Этот день нас совершенно измучил».

Огромный пышный парад на Марсовом поле, или, как его продолжали называть по-старинному, Царицыном лугу, устраивали раз в году в мае. Но повседневная мучительная для Федора муштра являлась неотъемлемой частью училищной жизни. Их выстраивали на плацу перед замком. Унтер-офицер командовал:

Надо было вытянуть правую ногу. Затем слышалась команда:

Надлежало медленно поднять ногу, вытягивая носок, и стоять подобно аисту, пока не последует:

Если кто-нибудь, стоя на одной ноге, качнется, — сразу же команда:

И все начинается сначала.

Когда выдали им ружья и началось обучение ружейным приемам, кое-кому это нравилось. Федор же считал это бессмысленной тратой времени.

На ученье обычно присутствовали офицеры. И вот строй поворачивается лицом к солнцу, оно слепит глаза, заставляя невольно щуриться, а штыки колебаться. Офицер, заметив это, топает ногами и кричит вне себя истошным голосом:

— Смирно! Во фрунте нет солнца! Нет солнца во фрунте! Смирно, говорю вам!

Для стоящих в строю солнца не существовало. Фрунт был свят, и ничто, даже силы природы, не должны были нарушать его. Да, фрунту придавали огромное значение. Это шло с самого верху — от царя и великого князя Михаила Павловича. Еще живя у Костомарова, сообщая отцу о предстоящих занятиях фрунтом с унтер-офицером, Федор и Михаил прибавляли: «…этим одним мы можем выиграть у его высочества Михаила Павловича. Он чрезвычайный любитель порядка».

Генерал-инспектор военно-учебных заведений, младший брат царя великий князь Михаил Павлович, действительно чрезвычайно любил «порядок», понимая его как безукоризненную выправку, идеальную линию равнения, предельную стройность маршировки. Не боевые качества войск, а плац-парадное совершенство заботило великого князя, который даже утверждал, что «война портит солдата». Горе было начальнику и его подчиненным, если замечалось хоть малейшее отступление от установленной формы. А наметайный глаз высочайшего инспектора ничего не упускал. Князь любил появляться неожиданно и ловить промахи. Редко появление его обходилось без скандала, распеканий, арестов, розог для солдат.

В отличие от других военных школ, в Инженерном училище воспитанников не секли, но все другое бывало. Поэтому смотров боялись как Страшного суда.

Примерных воспитанников в виде поощрения назначали ординарцами к великому князю. Удостоившись такой чести, Федор раз попал в неприятную историю. Назначили его. Он явился и отрапортовал:

— Кондуктор Достоевский явился в распоряжение вашего превосходительства.

Сказал и обмер. Надлежало — «вашего высочества», а он — «вашего превосходительства».

— Присылают же таких дураков, — заметил Михаил Павлович и по всей форме распек и училищное начальство, и незадачливого ординарца.

После майского парада Инженерное училище выступило в лагеря. Тридцать верст от Петербурга до лагеря проделывали походным маршем. Этот переход можно было бы счесть прогулкой, если бы не ранец за спиной, лядунка — сумка для патронов — через плечо, непременные для саперов кирка и лопатка, которые при каждом шаге немилосердно колотили по ляжке. И еще — злосчастный кивер непомерной высоты. Особенно досаждал он тем, у кого водились деньги. Он служил им кладовой. Его весь сверху донизу набивали апельсинами, пирожками, булками, сыром, леденцами и несли эту снедь на голове, рискуя повредить себе шею.

Кивер Федора был пустой, но недавно купленный к майскому параду — новенький. Купил на последние деньги. Объяснил отцу этот расход так: «Решительно все мои новые товарищи запаслись собственными киверами; а мой казенный мог бы броситься в глаза царю. Я вынужден был купить новый, а он стоил 25 рублей». Вряд ли царь среди многотысячного войска разглядел бы старый кивер Федора Достоевского. Дело было не в царе, а в товарищах.

Самолюбивый юноша боялся косых взглядов, насмешек. Боялся выказать свою бедность, хотел быть как все. Потому и купил этот кивер и теперь с независимым видом, ничем не выделяясь среди остальных, шагал в лагеря.

Шли мимо бедных деревушек, которые невольно напоминали Федору их маленькое Даровое, поездки туда и восхитительное чувство свободы и радости, возникавшее всякий раз среди деревенского приволья. Их убогое именьице, изрезанные оврагами скудные поля, липовая роща казались ему райским уголком. Папенька уезжал в Москву, и они, предоставленные сами себе, под снисходительным надзором маменьки, резвились напропалую. Самой любимой была игра «в диких», которую он, Федор, выдумал, начитавшись про индейцев. Брат Миша, по степенности своего характера, обычно в игре не участвовал, а служил им «костюмером». Они же с братом Андрюшей раздевались догола и с помощью Миши превращались в индейцев: раскрашивали лицо и тело, устраивали из листьев и гусиных перьев головные уборы и набедренные повязки, вооружались самодельными луками.

Игры происходили в липовой роще. В укромном местечке, скрытом от глаз, строили из веток шалаш с незаметным входом. В нем пребывали «дикие племена». Отсюда совершали они набеги на соседний лесок Брыково, где забирали «пленников» — деревенских ребятишек, которые заранее их там поджидали. «Пленников» уводили в шалаш, держали там некоторое время, а потом выпускали за «приличный выкуп». Предводителем «диких племен» был, конечно, он, Федор…

— Рота, — подтянись! — слышался окрик офицера. Ранец оттягивал плечи, кирка и лопата колотили по ногам.

Федору казалось, что то, в Даровом, было в какой-то другой жизни.

Источник:

detectivebooks.ru

Жизнь Достоевского

Жизнь Достоевского. Сквозь сумрак белых ночей скачать книгу бесплатно

Повесть «Сквозь сумрак белых ночей» — документальный рассказ о молодости Ф. М. Достоевского, о его встрече с городом белых ночей, Петербургом, который он назовет единственным и самым фантастическим городом в мире. Это рассказ о трудной юности в тесных стенах военного училища, о внезапной громкой литературной славе, о непрочности первого успеха, холодности и колких насмешках вчерашних друзей, о мучительных сомнениях и упорных поисках собственной дороги в жизни и в литературе. Это рассказ о непрестаных напряженных поисках неведомой миру новой правды, о поисках, которые привели неистового мечтателя на каторжные нары Не изменив стремлениям молодости, писатель по-иному воплотил их в произведениях своей зрелой поры.

Чтобы скачать Жизнь Достоевского. Сквозь сумрак белых ночей бесплатно в формате fb2, txt, epub для андроид, iPhone, iPad, iBooks, на телефон или на планшет выберите подходящий формат книги из представленных ниже. Хотите читать онлайн книгу Жизнь Достоевского. Сквозь сумрак белых ночей перейдите по указанной ниже ссылке.

Источник:

www.6lib.ru

Белые ночи»

«Белые ночи»

Минуло три года с того дня, как имя Федора Достоевского явилось в печати. Удивительно быстро — никогда прежде не летело так его время — пронеслись эти годы…

Как легко, как скоро получил он было этот высочайший титул гения. И как внезапно, как жестоко мимолетная его слава обернулась колкостями, насмешками, равнодушием. И как упрямо, как смело, как отчаянно пришлось ему бороться за свое — именно свое! — место в литературе. Однажды, в тяжелую минуту, он с горечью воскликнул: «…Я как в чаду. Не вижу жизни, некогда опомниться; наука уходит за невременьем. Хочется установиться. Сделали они мне известность сомнительную и я не знаю, до которых пор пойдет этот ад. Тут бедность, срочная работа…»

«Белые ночи». Иллюстрация М. Добужинского

Ни от бедности, ни от срочной работы он так и не ушел. Но пора «сомнительной известности», пора мучительной неопределенности теперь навсегда миновала. Он вступил, наконец, на твердую почву — он установился, обрел себя.

В декабрьской книжке «Отечественных записок» 1848 года была напечатана его небольшая повесть под заглавием «Белые ночи». Рецензент «Отечественных записок» отнес повесть к числу лучших литературных произведений года. «Автора не раз упрекали, — писал он, — в особенной любви часто повторять одни и те же слова, выводить характеры, которые дышат часто неуместной экзальтацией, слишком много анатомировать бедное человеческое сердце… В „Белых ночах“ автор почти безукоризнен в этом отношении. Рассказ легок, игрив, и, не будь сам герой повести немного оригинален, это произведение было бы художественно прекрасно».

«Белые ночи». Иллюстрация М. Добужинского

Достоевский в это время с гордостью замечал: «…Сочинения мои чем далее, тем более хвалятся публикою. Это верно, и я это знаю. Т. е. что же тут было такого, почему они, несмотря на падение мое в 47 году… и проч. начали читаться и выходить в люди? Ответ: Что, стало быть, есть во мне столько таланту, что можно было преодолеть нищету, рабство, болезнь, азарт критики, торжественно хоронившей меня, и предубеждение публики».

Всегда строгий к нему «Современник» — отдел критики в журнале Некрасова вел в это время писатель и публицист Александр Дружинин — решительно поставил новую повесть Достоевского выше прежних его произведений, исключая разве «Бедных людей». Дружинин находил и замечательной, и верной основную мысль повести — мысль о том, что существует «целая порода» молодых людей, которые при доброте, уме и при всей ограниченности своих скромных потребностей все-таки глубоко несчастны в окружающей их русской жизни. «От гордости, от скуки, от одиночества», как писал критик, эти молодые люди привязываются к своим воздушным замкам, становятся чудаками, мечтателями.

В новой повести, как прежде в «Хозяйке», Достоевский опять изобразил Мечтателя. Но только существование его было начисто лишено той исключительности, необычайности, которой пронизан мир Ордынова.

Достоевский избрал теперь простой, вовсе незамысловатый сюжет и нарисовал обыкновенные, примелькавшиеся на петербургских улицах лица. Он точно бы последовал давнему совету Белинского и вернулся к манере «Бедных людей». Однако поставив на место заурядного, немудрящего Макара Девушкина пылкого фантазера, поэта, мечтателя, каким был и его Ордынов, Достоевский широко раздвинул границы тесного чиновничьего мирка.

В «Белых ночах» он сумел соединить поэтическую простоту и достоверность в изображении жизни с философской глубиной в постижении человеческих характеров — и из этого-то сплава и возник постепенно тот неповторимый стиль, который навеки вошел в литературу с именем Достоевского.

Белые ночи… Странность, причуда капризной северной природы. Как к лицу они этому странному, холодному городу! И как созвучны душе петербургского мечтателя!

«Я пришел назад в город очень поздно, и уже пробило десять часов, когда я стал подходить к квартире. Дорога моя шла по набережной канала, на которой в этот час не встретишь живой души. Правда, я живу в отдаленнейшей части города. Я шел и пел, потому что, когда я счастлив, я непременно мурлыкаю что-нибудь про себя, как и всякий счастливый человек, у которого нет ни друзей, ни добрых знакомых и которому в радостную минуту не с кем разделить свою радость. Вдруг со мной случилось самое неожиданное приключение.

Ф. М. Достоевский. Рисунок К. Трутовского.1847 г.

В сторонке, прислонившись к перилам канала, стояла женщина; облокотившись на решетку, она, по-видимому, очень внимательно смотрела на мутную воду канала. Она была одета в премиленькой желтой шляпке и в кокетливой черной мантильке. „Это девушка, и непременно брюнетка“, — подумал я. Она, кажется, не слыхала шагов моих, даже не шелохнулась, когда я прошел мимо, затаив дыхание и с сильно забившимся сердцем. „Странно! — подумал я, — верно, она о чем-нибудь очень задумалась“, и вдруг я остановился как вкопанный. Мне послышалось глухое рыдание. Да! я не обманулся: девушка плакала, и через минуту еще и еще всхлипывание. Боже мой! У меня сердце сжалось. И как я ни робок с женщинами, но ведь это была такая минута. Я воротился, шагнул к ней и непременно бы произнес: „Сударыня!“ — если б только не знал, что это восклицание уже тысячу раз произносилось во всех русских великосветских романах. Это одно и остановило меня».

Случайное знакомство. Робкая и пылкая любовь.

Но — увы! — обыкновенное, доступное другим счастье не дается Мечтателю. Его Настенька любит другого. Счастье, едва забрезжив, меркнет и тает вместе с неверным, обманчивым блеском короткой белой ночи. Мечтатель снова остается один.

«Или луч солнца, внезапно выглянув из-за туч, опять спрятался под дождевое облако, и все опять потускнело в глазах моих; или, может быть, передо мною мелькнула так неприветно и грустно вся перспектива моего будущего, и я увидел себя таким, как я теперь, ровно через пятнадцать лет, постаревшим, в той же комнате, так же одиноким…»

Да, сердце Мечтателя рвется к настоящей, невыдуманной, осязаемой и полной жизни. Но точно бы не желает допустить его до себя, точно бы мстит ему эта жизнь. Мстит за то, что не приемлет он ее тоскливой пошлости, за то, что бежит ее жестокой, мелочной суеты, за то, что и перед лицом мрачного одиночества не сломится, не подчинится пошлости и суете его живая душа.

Над заглавием «Белых ночей» Достоевский поставил посвящение Алексею Николаевичу Плещееву — ближайшему из своих литературных друзей.

Почти в то же самое время, когда Достоевский писал «Белые ночи», Плещеев сочинял свою повесть о Мечтателе. Называлась она «Дружеские советы» и тоже попала в «Отечественные записки». Должно быть, Плещеев задумал ее не без влияния Достоевского. Должно быть, оба замысла зрели вместе. А возникли они, быть может, именно тогда, светлыми весенними ночами 1848 года, когда возвращались вдвоем от Петрашевского, когда, прислушиваясь к далекому гулу грандиозной борьбы, разгоравшейся на Западе, горячо, страстно грезили о близящемся царстве Свободы, и точно бы укором отдавались в их сердцах эти призывные слова:

Вперед, без страха и сомненья,

На подвиг доблестный, друзья.

Похожие главы из других книг Белые бегут

Белые бегут В тюрьме я подружился с молодым казаком Горшковым Петром, уроженцем Котовской станицы. Ему было лет под тридцать. По натуре он был гордым, замкнутым человеком, ни с кем почти в камере не общался. Но ко мне относился почему-то дружелюбно, удостаивая иногда своим

БЕЛЫЕ КЛЮЧИ

БЕЛЫЕ КЛЮЧИ В Абакане — пыльном деревянном степном городке, — я сразу же, не раздумывая, направился в Управление Внутренних Дел.Городок этот представлял собою административный центр Хакасской автономной области и здесь, таким образом, были сосредоточены все

2. Белые ночи

2. Белые ночи Белинский уже с месяц как вернулся в Петербург, но приглашения побывать у него Достоевский так и не дождался, а пойти самому что-то мешало. Здоровья — по доходящим до него слухам — Белинский в Европе не поправил, но привез длинное темно-серое пальто, в котором

«Путники в ночи. Мы — всего лишь путники в ночи, потерянные и одинокие»

«Путники в ночи. Мы — всего лишь путники в ночи, потерянные и одинокие» В 1989 году случилось неизбежное: одинокую женщину, так и не расставшуюся с алкоголем, сразил инсульт. Синатра положил Гарднер в хорошую больницу: ее состояние требовало постоянного ухода, а уход и

15. В БЕЛЫЕ НОЧИ

15. В БЕЛЫЕ НОЧИ На товарной станции нас ждал длинный состав. Товарные вагоны были оборудованы под тюремные камеры: на маленьких окошках решетки, к стенам приколочены нары в два этажа, посреди вагона — выводная труба, заменяющая парашу. За погрузкой следила вооруженная

БЕЛЫЕ И СИНИЕ

БЕЛЫЕ И СИНИЕ Поселившись на улице Кассини, Бальзак строил планы и много читал. Очень скоро он вновь взялся за перо: «Нужно, чтобы проворное воронье или гусиное крыло возродило меня к жизни и помогло расплатиться с матерью».Он замыслил создать несколько романов на

БЕЛЫЕ РЫЦАРИ Белые молнии

Белые молнии Это декабрьское утро второго военного года выдалось хмурым, неприветливым. Нелетная погода угнетала. Но пришла новость, которая приподняла настроение. Мы прочли в "Правде" от 1 декабря 1942 года следующую заметку: "В СССР прибыла группа летчиков Сражающейся

Белые ночи в Америке

Белые ночи в Америке Последнее время, что ни день, то на экране телевизора русские. Вот и вчера показывали американский фильм «Белые ночи», в главной роли которого снялся балетный танцор Барышников (он в свое время был «невозвращенцем»). Сюжет фильма довольно банален:

БЕЛЫЕ НОЧИ

БЕЛЫЕ НОЧИ Старик оттолкнул веслом утлую лодчонку от причала, покряхтел, поплевал на ладони и стал неторопливо грести к середине Невы. Там, на фоне Биржи, меж ботов, галер, трехмачтовых кораблей, стоящих на якоре, виднелся большой плот. На плоту был сооружен навес.— А почем

V. ВОСПОМИНАНИЯ. БЕЛЫЕ НОЧИ

V. ВОСПОМИНАНИЯ. БЕЛЫЕ НОЧИ Уже в самом начале второго года – несколько рановато – я начал бессознательно говорить о своем положении: «Не к покрову, а к петрову», то-есть не к темной осени, а к светлому лету моей жизни, к освобождению идет время: осталось меньше двух лет, а

Белые мухи

Белые мухи Коммунистов в те годы было не так много, но о том, что наш отец коммунист-большевик, я слышала и знала с тех пор, как помнила себя. Одни произносили слово коммунист с гордостью и восторгом, другие с ненавистью и шипением.И я помню, как однажды вечером у дедушкиного

Белые лилии

Белые лилии Осталось несколько дней до моего отъезда, и я с трудом мирилась с мыслью, что мне нужно расстаться с морем, с пляжем, с солнцем в самое лучшее время года, в «бархатный сезон», и поэтому, стараясь запастись как можно больше солнечной энергией, проводила на пляже

«Белые ночи»

«Белые ночи» Минуло три года с того дня, как имя Федора Достоевского явилось в печати. Удивительно быстро — никогда прежде не летело так его время — пронеслись эти годы…Как легко, как скоро получил он было этот высочайший титул гения. И как внезапно, как жестоко

Белые ночи в Пярну

Белые ночи в Пярну Не знаю, как сейчас, а в семидесятые годы пляж в эстонском городе Пярну делился на две части: направо - женский, налево – общий. Никакого забора между ними не было, стоял, кажется, только столб с табличкой «Женский пляж». Приходишь на пляж, и поворачиваешь

«Ночи без любимого – и ночи…»

«Ночи без любимого – и ночи…» Ночи без любимого – и ночи С нелюбимым, и большие звезды Над горячей головой, и руки, Простирающиеся к Тому – Кто от века не был – и не будет, Кто не может быть – и должен быть… И слеза ребенка по герою, И слеза героя

Источник:

biography.wikireading.ru

Жизнь Достоевского. Сквозь сумрак белых ночей в городе Набережные Челны

В представленном каталоге вы можете найти Жизнь Достоевского. Сквозь сумрак белых ночей по доступной стоимости, сравнить цены, а также посмотреть прочие книги в группе товаров Книги. Ознакомиться с параметрами, ценами и рецензиями товара. Доставка выполняется в любой населённый пункт России, например: Набережные Челны, Самара, Брянск.