Книжный каталог

Аркадий Аверченко Аркадий Аверченко. Избранное

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

В однотомник замечательного русского писателя и журналиста Аркадия Тимофеевича Аверченко вошли рассказы, сценки, шутки из наиболее известных циклов писателя, впервые увидевших свет на страницах аверченковских журналов Сатирикон и Новый Сатирикон . Многие считали Аверченко русским Твеном. Некоторые в свое время предсказывали ему путь Чехова, - писала Н.Тэффи. - Но он не Твен и не Чехов. Он русский чистокровный юморист, без надрывов и смеха сквозь слезы. Место его в русской литературе свое собственное, я бы сказала - единственного русского юмориста .

Характеристики

  • Вес
    690
  • Ширина упаковки
    150
  • Высота упаковки
    30
  • Глубина упаковки
    220
  • Автор
    Аркадий Аверченко
  • Тип издания
    Авторский сборник
  • Тип обложки
    Твердый переплет
  • Тираж
    2000
  • Составитель
    Станислав Никоненко

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Аверченко А. Аркадий Аверченко. Малое собрание сочинений Аверченко А. Аркадий Аверченко. Малое собрание сочинений 304 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Аркадий Аверченко Юмористические рассказы Аркадий Аверченко Юмористические рассказы 115 р. ozon.ru В магазин >>
Аркадий Аверченко Хлопотливая нация (сборник рассказов) Аркадий Аверченко Хлопотливая нация (сборник рассказов) 0 р. litres.ru В магазин >>
Аркадий Аверченко Экспедиция в Западную Европу сатириконцев: Южакина, Сандерса, Мифасова и Крысакова Аркадий Аверченко Экспедиция в Западную Европу сатириконцев: Южакина, Сандерса, Мифасова и Крысакова 0 р. litres.ru В магазин >>
Аркадий Аверченко О маленьких – для больших Аркадий Аверченко О маленьких – для больших 149 р. litres.ru В магазин >>
Аркадий Аверченко О маленьких – для больших Аркадий Аверченко О маленьких – для больших 0 р. litres.ru В магазин >>
Аркадий Аверченко Аркадий Аверченко. Избранное Аркадий Аверченко Аркадий Аверченко. Избранное 639 р. ozon.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Аверченко Аркадий Тимофеевич - Избранные страницы - читать книгу бесплатно

Аркадий Аверченко Аркадий Аверченко. Избранное

Аркадий Тимофеевич Авер

ченко: «Избранные страницы»

«Аркадий Аверченко. Избранные страницы

»: ВАГРИУС; Москва; 2000

елаете, поглядите. Ведь ему гланды нужно вырезать, а вы живот разрезали!

…Когда же студент осмелился нахально заявить, что земля круглая и что он

а ходит вокруг солнца, то толпа мужиков навалилась на студента и стала би

ть… Били долго, а потом утопили в реке…

Ц Скажите, Антон Петрович сейчас дома? Павлович? Почему же Павлович? Отца

Павлом звали? Ну, это еще не доказательство.

свет. Это само по себе пустячное указание я делаю лишь потому, что желаю оп

ередить на четверть часа всех других замечательных людей, жизнь которых

с утомительным однообразием описывалась непременно с момента рождения

Когда акушерка преподнесла меня отцу, он с видом знатока осмотрел то, что

я из себя представлял, и воскликнул:

Ц Держу пари на золотой, что это мальчишка!

«Старая лисица! Ц подумал я, внутренне усмехнувшись, Ц ты играешь навер

С этого разговора и началось наше знакомство, а потом и дружба.

Из скромности я остерегусь указать на тот факт, что в день моего рождения

звонили в колокола и было всеобщее народное ликование.

Злые языки связывали это ликование с каким-то большим праздником, совпа

вшим с днем моего появления на свет, но я до сих пор не понимаю, при чем здес

ь еще какой-то праздник?

Приглядевшись к окружающему, я решил, что мне нужно первым долгом выраст

и. Я исполнял это с таким тщанием, что к восьми годам увидел однажды отца б

ерущим меня за руку. Конечно, и до этого отец неоднократно брал меня за ука

занную конечность, но предыдущие попытки являлись не более как реальным

и симптомами отеческой ласки. В настоящем же случае он, кроме того, нахлоб

учил на головы себе и мне по шляпе Ц и мы вышли на улицу.

Ц Куда это нас черти несут? Ц спросил я с прямизной, всегда меня отличав

Ц Тебе надо учиться.

Ц Очень нужно! Не хочу учиться.

Чтобы отвязаться, я сказал первое, что пришло в голову:

Ц Что у тебя болит?

Я перебрал на память все свои органы и выбрал самый важный:

Ц Гм… Пойдем к доктору.

Когда мы явились к доктору, я наткнулся на него, на его пациента и свалил м

Ц Ты, мальчик, ничего решительно не видишь?

Ц Ничего, Ц ответил я, утаив хвост фразы, который докончил в уме: «…хорош

Так я и не занимался науками.

а и укреплялась, и больше всего заботился об этом я сам.

Отец мой, будучи по профессии купцом, не обращал на меня никакого внимани

я, так как по горло был занят хлопотами и планами: каким бы образом поскоре

е разориться? Это было мечтой его жизни, и нужно отдать ему полную справед

ливость Ц добрый старик достиг своих стремлений самым безукоризненны

м образом. Он это сделал при соучастии целой плеяды воров, которые обворо

вывали его магазин, покупателей, которые брали исключительно и планомер

но в долг, и Ц пожаров, испепеливших те из отцовских товаров, которые не б

ыли растащены ворами и покупателями.

Воры, пожары и покупатели долгое время стояли стеной между мной и отцом, и

я так и остался бы неграмотным, если бы старшим сестрам не пришла в голову

забавная, сулившая им массу новых ощущений мысль: заняться моим образова

нием. Очевидно, я представлял из себя лакомый кусочек, так как из-за весьм

а сомнительного удовольствия осветить мой ленивый мозг светом знания с

естры не только спорили, но однажды даже вступили врукопашную, и результ

ат схватки Ц вывихнутый палец Ц нисколько не охладил преподавательск

ого пыла старшей сестры Любы.

Так Ц на фоне родственной заботливости, любви, пожаров, воров и покупате

лей Ц совершался мой рост и развивалось сознательное отношение к окруж

я с ворами, покупателями и пожарами, однажды сказал мне:

Ц Надо тебе служить.

Ц Да я не умею, Ц возразил я, по своему обыкновению выбирая такую позици

ю, которая могла гарантировать мне полный и безмятежный покой.

Ц Вздор! Ц возразил отец. Ц Сережа Зельцер не старше тебя, а он уже служ

Этот Сережа был самым большим кошмаром моей юности. Чистенький, аккуратн

ый немчик, наш сосед по дому, Сережа с самого раннего возраста ставился мн

е в пример как образец выдержанности, трудолюбия и аккуратности.

Ц Посмотри на Сережу, Ц говорила печально мать. Ц Мальчик служит, засл

уживает любовь начальства, умеет поговорить, в обществе держится свобод

но, на гитаре играет, поет… А ты?

Обескураженный этими упреками, я немедленно подходил к гитаре, висевшей

на стене, дергал струну, начинал визжать пронзительным голосом какую-то

неведомую песню, старался «держаться свободнее», шаркая ногами по стена

м, но все это было слабо, все было второго сорта. Сережа оставался недосяга

Ц Сережа служит, а ты еще не служишь… Ц упрекнул меня отец.

Ц Сережа, может быть, дома лягушек ест, Ц возразил я, подумав. Ц Так и мне

Ц Прикажу, если понадобится! Ц гаркнул отец, стуча кулаком по столу. Ц Ч

еррт возьми! Я сделаю из тебя шелкового!

Как человек со вкусом, отец из всех материй предпочитал шелк, и другой мат

ериал для меня казался ему неподходящим.

ой транспортной конторе по перевозке кладей.

Я забрался туда чуть ли не в восемь часов утра и застал только одного чело

века в жилете без пиджака, очень приветливого и скромного.

«Это, наверное, и есть главный агент», Ц подумал я.

Ц Здравствуйте! Ц сказал я, крепко пожимая ему руку. Ц Как делишки?

Ц Ничего себе. Садитесь, поболтаем!

Мы дружески закурили папиросы, и я завел дипломатичный разговор о своей

будущей карьере, рассказав о себе всю подноготную.

Неожиданно сзади нас раздался резкий голос:

Ц Ты что же, болван, до сих пор даже пыли не стер?!

Тот, в ком я подозревал главного агента, с криком испуга вскочил и схватил

ся за пыльную тряпку. Начальнический голос вновь пришедшего молодого че

ловека убедил меня, что я имею дело с самим главным агентом.

Ц Здравствуйте, Ц сказал я. Ц Как живете-можете? (Общительность и светс

кость по Сереже Зельцеру.) Ц Ничего, Ц сказал молодой господин. Ц Вы наш

новый служащий? Ого!

Мы дружески разговорились и даже не заметили, как в контору вошел челове

к средних лет, схвативший молодого господина за плечо и резко крикнувший

Ц Так-то вы, дьявольский дармоед, заготовляете реестра? Выгоню я вас, есл

и будете лодырничать!

Господин, принятый мною за главного агента, побледнел, опустил печально

голову и побрел за свой стол. А главный агент опустился в кресло, откинулс

я на спинку и стал преважно расспрашивать меня о моих талантах и способн

«Дурак я, Ц думал я про себя. Ц Как я мог не разобрать раньше, что за птицы

мои предыдущие собеседники. Вот этот начальник Ц так начальник! Сразу у

ж видно!» В это время в передней послышалась возня.

Ц Посмотрите, кто там? Ц попросил меня главный агент.

Я выглянул в переднюю и успокоительно сообщил:

Ц Какой-то плюгавый старикашка стягивает пальто.

Плюгавый старикашка вошел и закричал:

Ц Десятый час, а никто из вас ни черта не делает!! Будет ли когда-нибудь эт

Предыдущий важный начальник подскочил в кресле как мяч, а молодой господ

ин, названный им до того «лодырем», предупредительно сообщил мне на ухо:

Так я начал свою службу.

жи Зельцера. Этот юноша получал 25 рублей в месяц, когда я получал 15, а когда и

я дослужился до 25 рублей, ему дали 40. Ненавидел я его, как какого-то отвратит

ельного, вымытого душистым мылом паука…

Шестнадцати лет я расстался со своей сонной транспортной конторой и уех

ал из Севастополя (забыл сказать Ц это моя родина) на какие-то каменноуго

льные рудники. Это место было наименее для меня подходящим, и потому, веро

ятно, я и очутился там по совету своего опытного в житейских передрягах о

Это был самый грязный и глухой рудник в свете. Между осенью и другими врем

енами года разница заключалась лишь в том, что осенью грязь была там выше

колен, а в другое время Ц ниже.

И все обитатели этого места пили как сапожники, и я пил не хуже других. Нас

еление было такое небольшое, что одно лицо имело целую уйму должностей и

занятий. Повар Кузьма был в то же время и подрядчиком, и попечителем рудни

чной школы, фельдшер был акушеркой, а когда я впервые пришел к известнейш

ему в тех краях парикмахеру, жена его просила меня немного обождать, так к

ак супруг ее пошел вставлять кому-то стекла, выбитые шахтерами в прошлую

Эти шахтеры (углекопы) казались мне тоже престранным народом: будучи бол

ьшей частью беглыми с каторги, паспортов они не имели и отсутствие этой н

епременной принадлежности российского гражданина заливали с горестны

м видом и отчаянием в душе Ц целым морем водки.

Вся их жизнь имела такой вид, что рождались они для водки, работали и губил

и свое здоровье непосильной работой Ц ради водки и отправлялись на тот

свет при ближайшем участии и помощи той же водки.

Однажды ехал я перед Рождеством с рудника в ближайшее село и видел ряд че

рных тел, лежавших без движения на всем протяжении моего пути; попадалис

ь по двое, по трое через каждые 20 шагов.

Ц Что это такое? Ц изумился я…

Ц А шахтеры, Ц улыбнулся сочувственно возница. Ц Горилку куповалы у с

еле. Для Божьего праздничку.

Ц Тай не донесли. На мисти высмоктали. Ось как!

Так мы и ехали мимо целых залежей мертвецки пьяных людей, которые облада

ли, очевидно, настолько слабой волей, что не успевали даже добежать до дом

у, сдаваясь охватившей их глотки палящей жажде там, где эта жажда их засти

гала. И лежали они в снегу, с черными бессмысленными лицами, и если бы я не з

нал дороги до села, то нашел бы ее по этим гигантским черным камням, разбро

санным гигантским мальчиком с пальчиком на всем пути.

Народ это был, однако, по большей части крепкий, закаленный, и самые чудови

щные эксперименты над своим телом обходились ему сравнительно дешево. П

роламывали друг другу головы, уничтожали начисто носы и уши, а один смель

чак даже взялся однажды на заманчивое пари (без сомнения Ц бутылка водк

и) съесть динамитный патрон. Проделав это, он в течение двух-трех дней, нес

мотря на сильную рвоту, пользовался самым бережливым и заботливым внима

нием со стороны товарищей, которые все боялись, что он взорвется.

По миновании же этого странного карантина Ц был он жестоко избит.

Служащие конторы отличались от рабочих тем, что меньше дрались и больше

пили. Все это были люди, по большей части отвергнутые всем остальным свет

ом за бездарность и неспособность к жизни, и, таким образом, на нашем мален

ьком, окруженном неизмеримыми степями островке собралась самая чудови

щная компания глупых, грязных и бездарных алкоголиков, отбросов и обгрыз

Источник:

www.libok.net

Читать Избранные страницы - Аверченко Аркадий Тимофеевич - Страница 1

Аркадий Аверченко Аркадий Аверченко. Избранное
  • ЖАНРЫ
  • АВТОРЫ
  • КНИГИ 529 771
  • СЕРИИ
  • ПОЛЬЗОВАТЕЛИ 457 967

Еще за пятнадцать минут до моего рождения я не знал, что появлюсь на белый свет. Это само по себе пустячное указание я делаю лишь потому, что желаю опередить на четверть часа всех других замечательных людей, жизнь которых с утомительным однообразием описывалась непременно с момента рождения. Ну вот.

Когда акушерка преподнесла меня отцу, он с видом знатока осмотрел то, что я из себя представлял, и воскликнул:

– Держу пари на золотой, что это мальчишка!

«Старая лисица! – подумал я, внутренне усмехнувшись, – ты играешь наверняка».

С этого разговора и началось наше знакомство, а потом и дружба.

Из скромности я остерегусь указать на тот факт, что в день моего рождения звонили в колокола и было всеобщее народное ликование.

Злые языки связывали это ликование с каким-то большим праздником, совпавшим с днем моего появления на свет, но я до сих пор не понимаю, при чем здесь еще какой-то праздник?

Приглядевшись к окружающему, я решил, что мне нужно первым долгом вырасти. Я исполнял это с таким тщанием, что к восьми годам увидел однажды отца берущим меня за руку. Конечно, и до этого отец неоднократно брал меня за указанную конечность, но предыдущие попытки являлись не более как реальными симптомами отеческой ласки. В настоящем же случае он, кроме того, нахлобучил на головы себе и мне по шляпе – и мы вышли на улицу.

– Куда это нас черти несут? – спросил я с прямизной, всегда меня отличавшей.

– Тебе надо учиться.

– Очень нужно! Не хочу учиться.

Чтобы отвязаться, я сказал первое, что пришло в голову:

– Что у тебя болит?

Я перебрал на память все свои органы и выбрал самый важный:

– Гм… Пойдем к доктору.

Когда мы явились к доктору, я наткнулся на него, на его пациента и свалил маленький столик.

– Ты, мальчик, ничего решительно не видишь?

– Ничего, – ответил я, утаив хвост фразы, который докончил в уме: «…хорошего в ученье».

Так я и не занимался науками.

Легенда о том, что я мальчик больной, хилый, который не может учиться, росла и укреплялась, и больше всего заботился об этом я сам.

Отец мой, будучи по профессии купцом, не обращал на меня никакого внимания, так как по горло был занят хлопотами и планами: каким бы образом поскорее разориться? Это было мечтой его жизни, и нужно отдать ему полную справедливость – добрый старик достиг своих стремлений самым безукоризненным образом. Он это сделал при соучастии целой плеяды воров, которые обворовывали его магазин, покупателей, которые брали исключительно и планомерно в долг, и – пожаров, испепеливших те из отцовских товаров, которые не были растащены ворами и покупателями.

Воры, пожары и покупатели долгое время стояли стеной между мной и отцом, и я так и остался бы неграмотным, если бы старшим сестрам не пришла в голову забавная, сулившая им массу новых ощущений мысль: заняться моим образованием. Очевидно, я представлял из себя лакомый кусочек, так как из-за весьма сомнительного удовольствия осветить мой ленивый мозг светом знания сестры не только спорили, но однажды даже вступили врукопашную, и результат схватки – вывихнутый палец – нисколько не охладил преподавательского пыла старшей сестры Любы.

Так – на фоне родственной заботливости, любви, пожаров, воров и покупателей – совершался мой рост и развивалось сознательное отношение к окружающему.

Когда мне исполнилось пятнадцать лет, отец, с сожалением распростившийся с ворами, покупателями и пожарами, однажды сказал мне:

– Надо тебе служить.

– Да я не умею, – возразил я, по своему обыкновению выбирая такую позицию, которая могла гарантировать мне полный и безмятежный покой.

– Вздор! – возразил отец. – Сережа Зельцер не старше тебя, а он уже служит!

Этот Сережа был самым большим кошмаром моей юности. Чистенький, аккуратный немчик, наш сосед по дому, Сережа с самого раннего возраста ставился мне в пример как образец выдержанности, трудолюбия и аккуратности.

– Посмотри на Сережу, – говорила печально мать. – Мальчик служит, заслуживает любовь начальства, умеет поговорить, в обществе держится свободно, на гитаре играет, поет… А ты?

Обескураженный этими упреками, я немедленно подходил к гитаре, висевшей на стене, дергал струну, начинал визжать пронзительным голосом какую-то неведомую песню, старался «держаться свободнее», шаркая ногами по стенам, но все это было слабо, все было второго сорта. Сережа оставался недосягаем!

– Сережа служит, а ты еще не служишь… – упрекнул меня отец.

– Сережа, может быть, дома лягушек ест, – возразил я, подумав. – Так и мне прикажете?

– Прикажу, если понадобится! – гаркнул отец, стуча кулаком по столу. – Черрт возьми! Я сделаю из тебя шелкового!

Как человек со вкусом, отец из всех материй предпочитал шелк, и другой материал для меня казался ему неподходящим.

Помню первый день моей службы, которую я должен был начать в какой-то сонной транспортной конторе по перевозке кладей.

Я забрался туда чуть ли не в восемь часов утра и застал только одного человека в жилете без пиджака, очень приветливого и скромного.

«Это, наверное, и есть главный агент», – подумал я.

– Здравствуйте! – сказал я, крепко пожимая ему руку. – Как делишки?

– Ничего себе. Садитесь, поболтаем!

Мы дружески закурили папиросы, и я завел дипломатичный разговор о своей будущей карьере, рассказав о себе всю подноготную.

Неожиданно сзади нас раздался резкий голос:

– Ты что же, болван, до сих пор даже пыли не стер?!

Тот, в ком я подозревал главного агента, с криком испуга вскочил и схватился за пыльную тряпку. Начальнический голос вновь пришедшего молодого человека убедил меня, что я имею дело с самим главным агентом.

– Здравствуйте, – сказал я. – Как живете-можете? (Общительность и светскость по Сереже Зельцеру.) – Ничего, – сказал молодой господин. – Вы наш новый служащий? Ого!

Мы дружески разговорились и даже не заметили, как в контору вошел человек средних лет, схвативший молодого господина за плечо и резко крикнувший во все горло:

– Так-то вы, дьявольский дармоед, заготовляете реестра? Выгоню я вас, если будете лодырничать!

Господин, принятый мною за главного агента, побледнел, опустил печально голову и побрел за свой стол. А главный агент опустился в кресло, откинулся на спинку и стал преважно расспрашивать меня о моих талантах и способностях.

«Дурак я, – думал я про себя. – Как я мог не разобрать раньше, что за птицы мои предыдущие собеседники. Вот этот начальник – так начальник! Сразу уж видно!» В это время в передней послышалась возня.

– Посмотрите, кто там? – попросил меня главный агент.

Я выглянул в переднюю и успокоительно сообщил:

– Какой-то плюгавый старикашка стягивает пальто.

Плюгавый старикашка вошел и закричал:

– Десятый час, а никто из вас ни черта не делает!! Будет ли когда-нибудь этому конец?!

Предыдущий важный начальник подскочил в кресле как мяч, а молодой господин, названный им до того «лодырем», предупредительно сообщил мне на ухо:

– Главный агент притащился.

Так я начал свою службу.

Прослужил я год, все время самым постыдным образом плетясь в хвосте Сережи Зельцера. Этот юноша получал 25 рублей в месяц, когда я получал 15, а когда и я дослужился до 25 рублей, ему дали 40. Ненавидел я его, как какого-то отвратительного, вымытого душистым мылом паука…

Шестнадцати лет я расстался со своей сонной транспортной конторой и уехал из Севастополя (забыл сказать – это моя родина) на какие-то каменноугольные рудники. Это место было наименее для меня подходящим, и потому, вероятно, я и очутился там по совету своего опытного в житейских передрягах отца…

Источник:

www.litmir.me

Читать онлайн электронную книгу Избранное - Аркадий Аверченко бесплатно и без регистрации!

Онлайн чтение книги Избранное

Началось это приблизительно в 1909 году. Точно не помню. Я годы различаю не по номерам (год номер тысяча девятьсот такой-то), а по событиям.

Время тогда было строгое. Смех не имел права на существование. Допускался только так называемый «смех сквозь незримые миру слезы», пронизанный гражданской скорбью и тоской о несовершенстве человечества.

Как раздражали эти «незримые слезы» Достоевского!

«Никогда еще не было сказано на Руси более фальшивого слова, чем про эти «незримые слезы».

А ведь как ценил Достоевский Гоголя! Как жил Гоголь в его подсознательном! Не, знаю, заметил ли кто-нибудь, что мать Раскольникова звали Пульхерия Ивановна и что в письме своем к сыну упоминала она о купце Афанасии Ивановиче, с которым вела дела. Ведь эти два имени-отчества теперь уже стали нарицательными, дать их Достоевский нарочно никак не мог. Они выскочили оба вместе из его подсознательного, из той потайной душевной кельи, где любовно запечатлелись.

А вот этих «незримых слез» он вынести не мог. Но в русской литературе требование на них укоренилось надолго.

Да, ирония, сатира на нравы — это извольте, но свободный смех, о котором Спиноза сказал, что он «есть радость, а потому сам по себе благо», — это было неприемлемо. Очаровательные юмористические рассказы Антоши Чехонте были прощены автору, только когда он прославился художественной грустью своего таланта.

Где-то на задворках чуть дышали «Стрекоза» и «Осколки». Грубый лейкинский юмор мало кого веселил. В газетах на последней странице уныло хихикал очередной анекдот и острые намеки на «отцов города питающихся от общественного пирога». При этом были и картинки. У действующих лиц изо рта вылезал пузырь, а на пузыре выписывались слова, которые это лицо произносит. Юмористические журналы продергивали тещу, эту неистощимую тему, свободную от цензурного карандаша.

Не могу указать точно, когда это началось, но в то время, о котором сейчас идет речь, газеты по понедельникам не выходили. И вот один предприимчивый журналист — Василевский He-Буква (этот странный псевдоним произошел оттого, что брат журналиста писал под именем «Василевский Буква») — задумал выпускать по понедельникам литературную газету. Газета имела успех. Я тоже принимала в ней участие, помещая мои первые рассказы. Тогда впервые появились остроумные фельетоны, подписанные именем Аверченко.

Мы спрашивали у He-Буквы, кто это такой.

— А это один остряк из провинции. Он даже собирается сюда приехать.

И вот как-то горничная докладывает:

Стрекоза оказался брюнетом небольшого роста. Сказал, что ему в наследство досталась «Стрекоза», которую он хочет усовершенствовать, сделать литературным журналом, интересным и популярным, и просит меня сотрудничать.

Я наши юмористические журналы не любила и отвечала ни то ни се:

— Мерси. С удовольствием, хотя, в общем, вряд ли смогу и, должно быть, сотрудничать не буду.

Так на этом и порешили.

Недели через две опять горничная докладывает:

На этот раз Стрекозой оказался высокий блондин. Но я, зная свою рассеянность и плохую память на лица, ничуть не удивилась и очень светским тоном сказала:

— Очень приятно, мы уж с вами говорили насчет вашего журнала.

— Когда? — удивился он.

— Да недели две тому назад. Ведь вы же у меня были.

— Нет, это был Корнфельд.

— Неужели? А я думала, что это тот же самый.

— Вы, значит, находите, что мы очень похожи?

— В том-то и дело, что нет, но раз мне сказали, что вы тоже Стрекоза, то я и решила, что я просто не разглядела. Значит, вы не Корнфельд?

— Нет, я Аверченко. Я буду редактором, и журнал будет называться «Сатирикон».

Затем последовало изложение всех тех необычайных перспектив, о которых мне уже говорил Корнфельд.

Так произошло знакомство с Аверченко.

Встречались мы не часто. Я на редакционные собрания не ходила, потому что уже тогда не любила никакую редакционную кухню. Что они там стряпали, о чем толковали, что именно выбирали и что браковали, меня не интересовало.

Сам Аверченко производил очень приятное впечатление. В начале своей петербургской карьеры был он немножко провинциален — завивался барашком. Как все настоящие остряки, был всегда серьезен. Говорил особенно, как-то скандируя слова, будто кого-то передразнивал. Вокруг него скоро образовалась целая свита. Все подделывались под его манеру говорить и все, не переставая, острили.

Приехал Аверченко из какого-то захолустья Харьковской губернии, если я не путаю, со станции Алмазной, где служил в конторе каких-то рудников помощником бухгалтера. Еще там затеял он какой-то юмористический журнальчик и стал посылать свои рассказы в «Понедельник». И наконец, решил попытать счастья в Петербурге. Решил очень удачно. Через два-три месяца по приезде был уже редактором им же придуманного «Сатирикона», привлек хороших сотрудников. Иллюстраторами были только что окончивший академию Саша Яковлев, Ремизов, Радаков, Анненков, изящная Мисс. Журнал сразу обратил на себя внимание. Впоследствии его статьи цитировались даже в Государственной Думе.

Года через два встретился он как-то случайно в поезде со своим бывшим начальником, бухгалтером. Тот был от литературы далек и очень укорял Аверченко за легкомысленный уход со службы:

— Вы могли бы получать уже тысячи полторы в год, а теперь воображаю, на каких грошах вы сидите.

— Нет, все-таки больше, — скромно отвечал Аверченко.

— Ну, неужто до двух тысяч выгоняете? Быть не может! Я сам зарабатываю не больше.

— Нет, я около двух тысяч, только в месяц, а не в год.

Бухгалтер только махнул рукой. Он, конечно, не поверил. Ну да Аверченко известный шутник.

Аверченко любил свою работу и любил петербургскую угарную жизнь, ресторан «Вена», веселые компании, интересных актрис. В каждом большом ресторане на стене около телефонного аппарата можно было увидеть нацарапанный номер его телефона. Это записывали на всякий случаи его друзья, которым часто приходило в голову вызвать его, если подбиралась подходящая компания.

Аверченко был молодой красивый и приятный и, конечно, немало времени отдавал жизни сердца. Он долго дружил с милой актрисой Z, но, конечно, не был суров и по отношению к другим поклонницам своего таланта. Среди них оказалась очень видная представительница петербургского демимонда, прозванная «Дочерью фараона», потому что отец ее был городовым, а у нас тогда городовые носили кличку фараонов. Эта «Дочь фараона» часто бывала за границей, много читала и выровнялась в элегантную светскую даму.

Как-то Аверченко сговорился с ней позавтракать. Сказал своей актрисе, что у него очень важный деловой завтрак. И вот как раз, когда он под ручку с «Дочерью фараона» входил в ресторан, мимо проезжала на извозчике та самая актриса и увидела их.

— Вы говорили, что у вас деловое свидание? Так вот, я видела, с каким деловым человеком вы пошли в ресторан! — укоряла его Z.

— Видели? — невинно спросил Аверченко. — Чего же тут удивительного. Эта дама и есть тот деловой человек, с которым мне очень важно было поговорить. Она ведь… очень известная… это самое… она антрепренерша нескольких театров на юге… то есть в Харькове, в Ростове… и вообще. Уговорил ее поставить мои пьесы.

— Антрепренерша? — оживилась актриса. — Ради бога, познакомьте меня с ней. Я мечтаю поиграть один сезон в Харькове.

— Ну конечно, с удовольствием. Только она сегодня утром уже уехала.

Актриса очень жалела. Месяца через три были именины Аверченко, которые он всегда многолюдно праздновал в ресторане «Вена».

Дирекция «Вены» всегда подносила ему огромный торт с надписью шоколадными буквами «Аркадию Сатириконскому». Среди гостей оказалась и «Дочь фараона». Она поднесла имениннику золотой портсигар с бриллиантовой мухой — ну как же можно было не пригласить такую «поклонницу таланта».

Но тут произошел неожиданный пассаж. Как только вошла в кабинет актриса, так тотчас же и узнала знаменитую антрепренершу всех южных театров. Сейчас же подсела к ней и начала очаровывать. Как выкрутился из этой истории Аверченко, он мне не рассказывал, но, очевидно, «выврался» благополучно, или выручил кто-нибудь из друзей.

Аверченко был очень спокойный человек. Его трудно было чем-нибудь расстроить.

— Я кисель. Никакой бритвой меня не разрежешь.

«Сатирикон» раскрепостил русский юмор. Снял с него оковы незримых слез. Россия начала смеяться. Стали устраивать вечера юмора: «НАШИ ЮМОРИСТЫ: ГОГОЛЬ, ЧЕХОВ, АВЕРЧЕНКО, ОСИП ДЫМОВ, О.Л.Д'ОР, ТЭФФИ…»

Стали печатать книги юмористических рассказов. Спрос был большой, предложений мало. Оказалось, что во всей огромной России не нашлось ни одного остроумного незнакомца. Кроме маленькой группы «Сатирикона». Постоянное ядро «Сатирикона» составляли талантливый поэт-сатирик Саша Черный, Осип Дымов, Сергей Горный, Аркадий Бухов. Очень редко присылал кто-нибудь случайную вещь, которую можно было напечатать. Я была скорее гастролершей, чем постоянной сотрудницей. И очень скоро бросила «торговать смехом». Я очень люблю писателей с юмором, но специалистов-юмористов, старающихся непременно смешить, совсем не люблю.

Помню одно газетное начинание, само по себе анекдотическое. Редактор-издатель «Биржевых ведомостей» покорный духу времени, решил оживить свою газету юмором.

И — напечатал внизу перед покойниками:

— Где вы берете ваших, папирос?

— Это вы берете. Я покупаю.

Сотрудники очень повеселились.

Все воспоминания, связанные с Аверченко, всегда веселые и забавные.

Одна молодая дама рассказывала, как он не успел проводить ее из театра и представил ей почтенного господина, инспектора какого-то училища:

— Вот это мой друг Алексеев, он вас проводит.

Инспектор всю дорогу говорил ей самые приятные вещи, а когда уже подъезжали к дому, вдруг схватил ее за плечи и поцеловал. Она успела только наскоро шлепнуть его по лицу, распахнула дверцу автомобиля и выскочила. Виновный прислал ей на другой день целую корзину мимоз с запиской «От виновного и не заслуживающего снисхождения».

Дама, тем не менее, очень обиделась и сразу же позвонила Аверченко:

— Как вы смели представить мне такого хама!

— Да он меня в автомобиле поцеловал!

— Да неужели? — ахал Аверченко. — Быть не может! Ну как мог я подумать… что он такой молодчина. Вот молодчина.

«Милостивый государь господин Аверченко. Обращаюсь к Вам как ученик жизни к учителю жизни. Помогите мне разобраться в сложном психическом процессе души моей жены. Положение безвыходное. Вы один как учитель жизни можете направить и спасти. С вашего разрешения позвоню Вам сегодня по телефону. Благодарный заранее.

P.S. Мне сорок шесть лет, но положение требует немедленного облегчения.

— Вот, — сказал Аверченко, дочитав письмо. — Все, наверное, воображают, что только к Толстому да к Достоевскому шли читатели обнажать душу и спрашивать указаний. Вот это уже не первое письмо в таком роде.

— Что же вы — примете этого А.Б.?

— Придется принять. Посоветую ему что-нибудь.

— Что же, например?

— А это зависит от случая. Может быть, просто — дать денег на «Сатирикон».

— Все-таки следовало бы отнестись серьезнее к этому делу, — сказал один из тяжелодумов, которые водятся даже в редакциях юмористических журналов. — Человек идет к вам душу выворачивать, так высмеивать его грех.

— С чего вы взяли, что я буду его высмеивать? — с достоинством ответил Аверченко. — Я намерен именно отнестись вполне серьезно.

— Вот это было бы интересно послушать, — сказала я.

— Отлично. Приходите в редакцию к четырем часам. Будете присутствовать при разговоре и потом можете засвидетельствовать мое серьезное отношение к делу.

— Да ведь он, пожалуй, не согласится открывать при мне свою душу.

— А уж это я берусь уладить.

На другой день ровно в четыре часа в редакторский кабинет всунул голову рассыльный и доложил:

Я сидела в углу за столом и была «погружена в чтение рукописей». Аверченко сидел в кресле у другого стола.

Вошел пожилой человек с рыжеватой бородкой, в руках форменная фуражка с кантиками — кажется, акцизного ведомства.

— Я вам писал, — начал он плаксивым тоном.

— Да-да, — отвечал Аверченко. — Я готов вас выслушать.

— Но я… я хочу наедине.

— Можете не стесняться, — перебил его Аверченко. — Эта дама — моя секретарша.

— Я не могу, у меня дело личное.

— Ах, чудак вы эдакий! Да ведь она глухонемая. Разве вы не видите? Ну-с, приступим к делу. На что вы жалуетесь? — спросил он тоном врача по внутренним болезням.

— Я жалуюсь, увы, на жену! Это остро психологический случай. Женат я два года на младшей дочери протоиерея. И вот особа эта, забыв сан своего отца, ведет себя крайне легкомысленно. С утра поет, приплясывает и даже, видите ли, свистит.

— С утра? — мрачно сдвинул брови Аверченко.

— С утра. С утра до вечера. Бегает в кинематограф, в оперетку, и все с мальчишками, все с мальчишками. Треплет, одним словом, мое имя.

— А как ваше имя? — деловито осведомился Аверченко.

— Гм… Действительно, это не годится его трепать.

— Я человек занятой, у меня служба. Я просил племянника, студента, присмотреть за ней. А она его потащила на каток, да оба и пропали до вечера! Укажите мне, где здесь справедливость и где здесь выход?

— Так вы говорите — потащила племянника на каток? — переспросил Аверченко и покачал головой. — Ай-ай-ай! Ай-ай-ай! Куда мы идем! Ведь эдак недолго расшатать окончательно семейные устои, на которых зиждется государство. Это все ужасно. А скажите, она хорошенькая, ваша жена? Или, чтоб вам было понятнее, — обладает ли она внешней красивостью?

— Д-да! — горестно выдавил из себя чиновник. — Этим делом она вполне обладает.

— Брюнетка? — очень строго спросил Аверченко. — Д-Да!

— Это уж форменное безобразие! Ну и что же вы намерены делать?

— Вся надежда на вас, господин Аверченко. Вы учитель жизни, вы читаете в душах, вы все можете.

— Пожалуй, я действительно кое-что смог бы. Вот что, дорогой мой, пришлите-ка вы ее ко мне. Я ее хорошенько проберу. В самом деле — что же это такое! Куда мы идем! Какой пример! Действительно, тяжелая картина! Непременно пришлите ее ко мне. Может быть, еще не поздно.

Балюстрадов восторженно привскочил.

— Я знал, что в вас я не ошибусь! — воскликнул он. — Завтра же виновница торжества — впрочем, какое уж тут торжество! — завтра же она будет у вас. Я ее заставлю. Спасибо, спасибо, вечное спасибо! Низко кланяюсь. Объясните вашей глухонемой, чтоб она никому ничего.

Через несколько дней встречаю Аверченко:

— Ну что, прислал вам этот чудак свою жену?

Он сначала притворился, будто не понимает, о ком я говорю. Потом ответил неохотно:

— Да, да. Вполне порядочная женщина. И очень серьезная. Мне удалось на нее повлиять, и она обещала, что больше с мальчишками на каток бегать не станет.

— Чудеса! Значит, муж ее оклеветал?

— То есть это все было, но теперь она изменилась.

— Гм… он, чудак, почему-то уверен, что она по-прежнему не сидит дома. Вообще, это очень тяжелый случай и придется еще немало поработать.

— Недурна. И главное, вполне почтенная женщина. Очень такая любящая, привязчивая, постоянная. Может каждый день за завтраком есть баранью котлетку. Нет, вы не смейтесь, это тоже своего рода признак устойчивой натуры. Вообще достойна всякого уважения.

Недели через полторы, как-то в один из вторников — день, когда я принимала своих друзей, — явилась ко мне какая-то робкая, но пламенная «почитательница таланта».

Это была маленькая франтиха, довольно хорошенькая, но с чересчур большими густо-розовыми щеками.

Она поднесла мне букет фиалок, пролепетала что-то лестное, потом долго сидела молча и только облизывалась, как кот. В руках она держала большую горностаевую муфту, из которой все время что-то сыпалось — флакончики, коробочки, платок, кошелек, карандашик. И она каждый раз всплескивала руками и бросалась подбирать. Вообще дамочка, видимо, нервничала. Смотрела на часы, вертелась, отвечала невпопад.

«Чего она засела?» — удивлялась я. Никого из моих гостей она не знала, в общем разговоре участия принять не могла, а меж тем сидит и сидит. Что бы это могло значить?

Гости стали расходиться. Остались двое-трое близких друзей. Наконец прощаются и они. А та все сидит. Как ее выкурить?

Я вышла в переднюю проводить последних гостей.

— Что это за особа? — спрашивают они.

— Не знаю. Какая-то читательница.

— Чего ж она не уходит?

— Да гоните ее вон!

— А вот как, — придумала моя приятельница. — Иди в гостиную, а я тебя позову.

Я пошла в гостиную, и тотчас моя приятельница появилась в дверях и громко крикнула:

— Так переодевайся же скорее, мы будем ждать тебя у Контана. Пожалуйста, поторопись.

— Хорошо, хорошо, — ответила я.

Тогда, наконец, поднялась моя бедная упорная гостья.

— До свиданья, — растерянно пролепетала она.

— Ах, я очень жалею, что должна торопиться, — светским тоном ответила я. — Надеюсь, когда-нибудь вы еще доставите мне удовольствие, мадам… мадам…

— Балюстрадова, — подсказала дама и облизнулась как кот.

И в тот же миг влетел в комнату запыхавшийся журналист «Петербургской газеты»:

— Ради бога, умоляю! Всего два слова для нашей газеты. Я был уже два раза и все не заставал! Клянусь, только два слова.

Пока он суетился, Балюстрадова успела уйти. Беседу с журналистом прервала горничная, передав мне огромную коробку и письмо, принесенные посыльным.

И то и другое оказалось от Аверченко. В коробке — ливонские вишни от Иванова, в письме — загадка: «В отчаянье, что так и не успел забежать к вам сегодня — задержали в типографии».

Это вступление очень удивило меня. Аверченко никогда не бывал на этаких вторниках и я совсем его и не ждала.

«Целую ваши ручки и по-товарищески очень прошу передать тем, кто у вас сидит, что я целую их ручки и умоляю их сказать мне поскорее по телефону, как они к этому отнеслись».

«Эге! — думаю. — Это, значит, было условленное свидание с обращенной на путь истины Балюстрадовой. Ну так подожди же».

— Это письмо от Аверченко, — сказала я репортеру. — И, признаюсь, очень странное письмо. Наверное, оно и вас удивит. Аверченко просит меня передать вам, что он целует ваши ручки и умоляет, чтобы вы поскорее сказали ему по телефону, как вы к этому относитесь.

— Это… это… — растерялся репортер. — Это форменное декадентство. Боже мой! Боже мой! Что же мне теперь делать?

— А уж это ваше дело, — холодно сказала я.

И с чувством исполненного долга принялась за конфеты. Ведь он же не назвал Балюстрадову, а написал: «тем, кто у вас сидит».

А сидел репортер.

Не знаю, чем это дело кончилось, но до сих пор считаю, что поступила правильно и по-товарищески.

Если не работает, попробуйте выключить AdBlock

Вы должны быть зарегистрированы для использования закладок

Источник:

librebook.me

Аркадий Аверченко Аркадий Аверченко. Избранное в городе Калининград

В данном интернет каталоге вы сможете найти Аркадий Аверченко Аркадий Аверченко. Избранное по разумной цене, сравнить цены, а также посмотреть прочие предложения в категории Художественная литература. Ознакомиться с параметрами, ценами и обзорами товара. Транспортировка осуществляется в любой город России, например: Калининград, Чебоксары, Уфа.