Книжный каталог

Гальцева Р. Эпоха неравновесия. Общественные и культурные события последних десятилетий

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Гальцева Р. Эпоха неравновесия. Общественные и культурные события последних десятилетий Гальцева Р. Эпоха неравновесия. Общественные и культурные события последних десятилетий 416 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Рената Александровна Гальцева Эпоха неравновесия. Общественные и культурные события последних десятилетий Рената Александровна Гальцева Эпоха неравновесия. Общественные и культурные события последних десятилетий 199 р. litres.ru В магазин >>
Гальцева Р. (сост.) Самосознание культуры и искусства XX века. Западная Европа и США Гальцева Р. (сост.) Самосознание культуры и искусства XX века. Западная Европа и США 297 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Гальцева Р. Самосознание культуры и искусства. Западная Европа и США Гальцева Р. Самосознание культуры и искусства. Западная Европа и США 624 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Гальцева Р., Роднянская И. К портретам русских мыслителей Гальцева Р., Роднянская И. К портретам русских мыслителей 611 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Закат империи США Закат империи США 255 р. ozon.ru В магазин >>
Тихонов Д. Эпоха последних слов Тихонов Д. Эпоха последних слов 49 р. chitai-gorod.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Книга Эпоха неравновесия

Гальцева Р. Эпоха неравновесия. Общественные и культурные события последних десятилетий
  • ЖАНРЫ
  • АВТОРЫ
  • КНИГИ 529 874
  • СЕРИИ
  • ПОЛЬЗОВАТЕЛИ 458 041

Книга «Эпоха неравновесия» продолжает предыдущие собрания текстов – «Очерки русской утопической мысли XX века» (1992), «Знаки эпохи. Философская полемика» (2008) и «К портретам русских мыслителей» (2012), включая, в основном, тексты, написанные в 2000-х годах и не вошедшие в упомянутые издания. Посвященный той же интересующей автора тематике, нынешний сборник имеет больший крен в сторону публицистики. В целом это все те же «проклятые вопросы» российского и общечеловеческого бытия.

Новоевропейский житель и особенно россиянин зажат ныне между полярными, но равно тоталитарными идеологиями: нацистской и коммунистической, грозящими безличным окаменением, и лжелиберальной, ведущей к распаду бытия. Сегодня на цивилизацию наступает исламизм.

Автор хотел бы думать о себе, перефразируя А. К. Толстого, что он «двух станов не боец», но и не «гость случайный», поскольку стремится противопоставить этим двум третий, генеральный путь европейской цивилизации.

Источник:

www.litmir.me

Попутное чтение Рената Гальцева

Гальцева Р. Эпоха неравновесия. Общественные и культурные события последних десятилетий

Рената Гальцева. Эпоха неравновесия: Общественные и культурные события последних десятилетий. — М. — СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2016.

Тут спорить бы и спорить — о неостановимо уже идущей антропологической революции, о событиях по всему периметру российско-украинской границы, об опорных понятиях того, что, в отличие от вошедшей у нас в моду леволиберальной идеологии, автор называет либеральным консерватизмом.

Да мало ли о чем! Но читаешь ведь избирательно, и сердцем я откликаюсь не столько на приглашения к полемике, дай Бог ей развернуться, сколько на страницы, где Рената Гальцева оживляет в памяти наше недавнее прошлое.

Вспоминает, например, о том, чем в 7080-е жил «благословенный ИНИОН», «приют униженных и оскорбленных, гонимых и неприкаянных и просто — для отсидевших сроки». Или о том, как с боями (но и с победами!) пробивались в печать последние тома «Философской энциклопедии».

Господи: «жизнь тут била ключом, палуба флагманского корабля являла собой живое, бурлящее пространство, где шла стихийная, нерегламентированная жизнь; где на каждом шагу встречались группы разгоряченных диспутантов, захваченных каким-то крайне насущным и безотлагательным предметом; под большой парадной лестницей, около книжного прилавка, у каталогов или в холле и прямо посреди коридоров, — в общем, там, где люди заставали друг друга. Быть может, после курилки Ленинской библиотеки это был второй (а то и первый?) дискуссионный клуб».

Или рассказывает о том, как, спустя уже лет пятнадцать, дискуссии выплеснулись на улицу, захватили (или казалось, что захватили) все читающее сословие. «Ничто не может сравниться сегодня, — это я цитирую написанное Гальцевой в 1990 году, — по спросу с “русским религиозным ренессансом начала века” . Читательская страсть к русским философам кажется ненасытимой. Об этом свидетельствует конъюнктура на издательском рынке, которая показывает, что здесь вскрылась “золотая жила”. Если вам, старому издательству, хочется «поправить свои дела», печатайте кого-нибудь из “веховцев”! . Популярность их так велика, что алчущий и жаждущий читатель готов тут на любые жертвы. Он готов опустошать свои карманы…».

Остановлюсь. Скажу хмуро, что прошла еще четверть века — и… в Москве уже вовсю функционируют пункты, где книги принимают по восемь рублей за килограмм живого веса, и, помимо академических собраний русских классиков, несут туда и ту самую «Философскую энциклопедию», и те самые тома заветной серии «Из истории русской философской мысли».

И еще напомню, что в спорах о преображении России, каким в 90-е годы с такой страстью предавались сторонники Солженицына и приверженцы Сахарова, победили, конечно же, бюрократы, многие из которых тоже, наверное, читали Бердяева или Федотова, но нас не спросясь, выбрали политическую (она же чиновничья) целесообразность.

Нам же если что и осталось, то воспоминания.

Ну и надежда, конечно. Как без нее? И как нам без привычных споров — например, об антропологической революции (или катастрофе?), знаки которой так наглядны?

Олег Хлебников. Крайний: Книга новых стихов. — М.: ArtHouse media, 2016.

Для звуков сладких и молитв Олег Хлебников, безусловно, не рожден.

Уж слишком он неспокоен, раздражителен, дисгармоничен, чтобы умиротворять читательские чувства и упорядочивать свои (и наши) отношения с миром.

Для битв и корысти эти стихи не приспособлены тоже.

Пространство Олега Хлебникова, если уж до конца разматывать классическую цитату, — житейское волненье, те переживания, которые знакомы каждому из нас, и те вызовы, на которые каждому отвечать в одиночку.

Никакой метафизики, какая у других стихотворцев в такой сейчас цене. Горизонт ожиданий сужен до того, что непосредственно открыто приметливому взгляду и чуткому слуху.

Ну и зоркой памяти, конечно: отец, ушедшие в небытие друзья и — редкими бликами — впечатления детства, начальной поры.

Тут стоп-кадры, и глаза увлажняются, а голос поэта теплеет. Чтобы на следующей же странице снова сорваться в перебранку — с равнодушным временем, с надоевшими современниками. И с самим собой, с самим собою…

Есть книги, где надо подолгу зависать над каждым стихотворением. Эту же — лучше читать подряд. Как дневник, где каждая запись может показаться проходной, пробормотанной так, как пробормоталось, и общий поэтический смысл вырастает лишь в сопряжении того, что почудилось в Гоа, с тем, что было перечувствовано на переделкинских тропинках.

Юноше, обдумывающему житье, новые стихи Олега Хлебникова ни к чему. Ввысь они не поднимут, заносчивые мечты и надежды обрежут по самое не могу. А вот людям, уже пожившим и уже успевшим устать, эти стихи в самый раз.

Чтобы заново вспомнить: «На сцену и ты выходил, и стучало в груди, // и если в ответ возвращалось биенье из зала // (хлопками всего лишь) — казалось, что там, впереди, // и подвиг, и доблесть, и слава… Пускай показалось».

И чтобы, вслед поэту, будто впервые, испытать чувство тягостного, тягостного недоумения:

И что же, значит, это жизнь была?

И больше не покажут ничего?

Не спрашивайте, как мои дела —

А жизни вещество

не исчезает и сгорев дотла.

Ефим Гофман. Необходимость рефлексии: Статьи разных лет / Предисловие Ефима Бершина. — М.: Летний сад, 2016.

Если что традицией и запрещено русскому интеллигенту, то ходить строем. То есть думать, как все. Как кем-то заранее предписано — и неважно кем: Первым каналом или каналом «Дождь», начальством или своими (вроде бы) единомышленниками, своей референтной группой.

И еще одна, от первой неотъемлемая норма: во всем, в том числе и в своих убеждениях, должно сомневаться, постоянно себя перепроверять и уточнять, быть, как Ленин бы сказал, героем оговорочки. Словом, предаваться рефлексии.

Для Ефима Гофмана, русского интеллигента, живущего в Киеве, эти правила столь естественны и столь принципиальны, что он и слово «рефлексия» вынес в название своей первой книги, и куда обстоятельнее, чем я здесь, аргументировал не только необходимость «попыток разобраться в самом себе, в особенностях своего собственного мировосприятия», но и причины, склонившие его к Варламу Шаламову, Андрею Синявскому и Юрию Трифонову.

Они и знакомы-то были вряд ли, и жизни прожили совсем разные, и книги написали, ни в чем не схожие. Но, идя вслед за Гофманом от строки к строке, от поступка к поступку, видишь, как значима для каждого из них идея самостоянья человека и с какой гордостью каждый из них мог бы о себе сказать: «Мир ловил меня, но не поймал».

И сейчас пытается, в условиях совсем вроде бы иных, но настолько ли уж иных, понуждая русских интеллигентов к однозначному выбору, для них нестерпимому, подталкивая к активности и радикализму, их пугающему, рекрутируя в монолитные колонны, лоб в лоб идущие друг на друга.

И не признаешься, как я написал когда-то, что при окрике «На первый-второй рассчитайсь» тебе хочется отойти в сторону. Быть третьим.

Потому что третий — это лишний.

Книга Ефима Гофмана, о чем бы он в ней ни говорил — о русской литературе или о событиях в сегодняшней Украине, — как бы ни менял историко-культурный регистр на публицистический, — это типичный монолог лишнего человека, не готового «поступиться своей искренней, глубоко осознанной ИНДИВИДУАЛЬНОЙ (выделено мною. — С.Ч.) позицией в угоду установкам любых властей, любых неофициальных групп и сообществ».

Само словосочетание «лишние люди» сейчас подзабылось. Но люди ведь остались, и их не так уж мало, как может показаться по медийным войнам. Поэтому я и думаю, что, закончив работу над вымечтанной монографией о Юрии Трифонове, Ефим Гофман вполне может взяться и за книгу о лишних людях — в нынешней культуре и нынешнем обществе.

У него получится.

Аксу Акмальдинова, Олег Лекманов, Михаил Свердлов. «Ликует форвард

на бегу…»: Футбол в русской и советской поэзии 1910–1950 годов. — М.: Высшая школа экономики, 2016.

Откуда растут стихи, теперь все знают — из любого сора. Из него же, судя по темам научных конференций, названиям статей и диссертаций, растет и гуманитарная мысль новейшего извода.

То банный дискурс в отечественной лирике осмыслят, то глубоко исследуют содержимое выгребных ям в средневековом Китае. И меня это, честно говоря, смущает: столько, Боже же ты мой, сил кладется, столько интеллектуальной энергии — и на чепуху.

Тем более что я, ни разу не болельщик, заранее знаю, что мне покажут: стремительное и — на наших суглинках — беспощадное превращение милой импортной забавы в национальное сумасшествие и дело первостепенной государственной важности, достойное того, чтобы о нем, как о стихах, чугуне и выделке стали, на Политбюро делал доклады Сталин.

Так и есть. Проект «на троих», связавший бакалавра, доцента и профессора Высшей школы экономики, именно про это. А читать — если, конечно, втянешься — все равно занятно. Потому что весь интерес здесь, как обычно, в подробностях. А научная задача — в детализировании, в тщательной проработке исторической ткани — хотя вроде бы и самоочевидной, но не оказывавшейся ранее на предметном стекле исследовательского микроскопа.

Ради этой задачи как раз и просмотрены сотни пред- и послереволюционных газет и журналов, проштудированы десятки (а возможно, тоже сотни) поэтических сборников, чтобы к известным (далеко, кстати, не шедеврам) Багрицкого, Мандельштама и Маяковского прибавить километры рифмованных строк, скажем, Евгения Хохлова, Леонида Гамбургера, Александра Безыменского или, Господи помилуй, Агнии Барто.

Что ж, наука умеет много гитик. И я не сомневаюсь в том, что работать над этой темой было очень прикольно. Как уверяю вас, что и чтение книги А. Акмальдиновой, О. Лекманова, М. Свердлова станет для вас занимательным. И даже небесполезным — раз уж родное государство явно намерено угробить последние наши миллиарды… нет, не на стихи, конечно, а на ЧМ-18.

Источник:

znamlit.ru

Читать бесплатно книгу Эпоха неравновесия

Эпоха неравновесия. Общественные и культурные события последних десятилетий Несколько предварительных слов

Сборник «Эпоха неравновесия» продолжает предыдущие собрания текстов – «Очерки русской утопической мысли XX века» (1992), «Знаки эпохи. Философская полемика» (2008), и «К портретам русских мыслителей»[1] 1

В соавт. с И. Б. Роднянской.

В соавт. с И. Б. Роднянской.

[Закрыть] включая, в основном, тексты, написанные в 2000-х годах и не вошедшие в упомянутые издания. Посвященный той же интересующей автора тематике, нынешний сборник имеет больший уклон в публицистическую сторону.

В целом, это все те же «проклятые вопросы», поднявшиеся (или опустившиеся вглубь – как посмотреть) на новый уровень, – вопросы российского и, не побоюсь этого слова, общечеловеческого бытия. Все больше – усилиями прогрессивного, активистского отряда общества – европейская, и в целом западная, ойкумена меняет свое лицо, все дальше расходится она со своими фундаментальными основами, все глубже погружается в непролазные дебри, попадает в захватывающие завихрения духа. О динамике процесса как раз свидетельствует раздел «Из архива времени», где некоторые симптомы нового порядка вещей заметны только в зародыше, хотя некоторые уже вполне созрели.

Радикальные перемены в человеке очевидны по плодам их.

Начало идущей антропологической революции было, по-видимому, заложено в довольно давнее время, когда принцип оправдания нового перед проверенным, доказавшим свою плодотворность и жизнеспособность старым было заменено противоположной установкой; когда исконные вопросы любомудрия стали игнорироваться во имя чудаковатых мыслительных конструкций; когда в искусстве и культуре место красоты и смысла стал занимать культ самовыражения с расчетом на эффект. И т. п.

Новоевропейский житель и особенно россиянин зажат ныне между двумя полярными, но равно тоталитарными идеологиями: национал– и интернационал-социализма, грозящими безличным окаменением, и – лжелиберальной, ведущей к распаду бытия.

Между тем сегодня она стоит перед вселенской угрозой исламизма, стремящегося террористическим путем установить халифат по всей земле.

Автор хотел бы думать о себе, перефразируя А. К. Толстого, что он «двух станов не боец», но и не «гость случайный», поскольку хотел бы противопоставить этим двум третий, генеральный путь европейской цивилизации.

Пути России

Русская философская мысль в ее отношении к западноевропейской[3] 3

Культурология: Дайджест. М.: ИНИОН РАН, 1999. № 2. По тематическому проекту РАН.

Общие контуры

Пробуждение России к философскому творчеству можно отнести ко второй половине XVIII в., когда она встретилась, или, вернее, ближе познакомилась с Европой. До тех пор русская душа философствовала, выражая свое миросозерцание по большей части в религиозно-художественных интуициях и образах. Сталкиваются два мира, живущих, казалось бы, в разных исторических зонах: Запад, по сути, не прерывающий свою философскую работу с античных времен и пользующийся свободой исследования, и – Россия, углубившаяся с X в. в Книгу книг. Пробудившись к интеллектуальному философствованию, русский ум обнаружил рядом с собой завораживающее богатство европейского интеллекта и погрузился в это изобилие. Открылась эпоха ревностного ученичества. Однако ум этот оказался если и не рафинированным, то отнюдь не пустым. Встретясь в лице западной философии с разветвленной, утонченной дисциплиной, даже попадая на долгие годы к ней в плен, русская мысль тем не менее проявляла и собственную духовную закваску; она будет не только учиться, но, преодолевая магию европейского интеллектуализма, также и учить, корректировать, напоминать о главном, – ибо в своей глубине она не утратит религиозной интуиции. Русские мыслители будут учить целостному взгляду на мир и человека, исправлять дисбаланс между рационалистическим и экзистенциальным началами, напоминать о приоритете смысла жизни перед игрой гипотетической мысли, о первичности бытия перед его отражением и, следовательно, о примате онтологии над теорией познания.

Случится так, что к концу XIX – началу XX в. перед лицом мирового философского кризиса мыслители из России подхватят эстафету европейской философской традиции, выступив сберегателями классического наследия. Более того – продолжателями его.

Обратимся к основным вехам на диалектическом пути восприятия западной философии русским сознанием.

Проникшие в Россию философские течения и веяния XVIII в. были главным образом французского происхождения, и приняты они были поначалу с безоглядным энтузиазмом. Речь идет об увлечениях екатерининской эпохи и самой Екатерины II: о вольтерьянстве, ставшем знаменем перемен и нововведений, энциклопедистах, Руссо, идеологии Просвещения, столь же приветствуемые ею сначала, сколь и отрицаемые потом в связи с событиями Французской революции. Параллельно Россия знакомилась с теориями «естественного права», социальными утопиями и английскими моралистами.

Знакомство с европейской философией повергло русский ум в философскую лихорадку. Тогда, как свидетельствовал И. Киреевский, само «слово „философия“ имело в себе что-то магическое»[4] 4

Киреевский И. Опыт науки философии // Сочинения. М., 1911. Т. 11. С. 132.

XIX век ознаменовался в России дальнейшим подъемом философской волны. «Русские были так увлечены Гегелем, Шеллингом, Сен-Симоном, Фурье, Фейербахом, наконец, Марксом, как никто никогда не был увлечен ими на их родине… Увлечение Гегелем носило характер религиозного экстаза, и от гегелевской философии ждали даже разрешения судеб православной церкви. В фаланстеры Фурье верили, как в наступление царства Божьего. Молодые люди объяснялись в любви в терминологии натурфилософии Шеллинга»[5] 5

Бердяев Н. Русская идея. Париж, 1971. С. 28, 29.

[Закрыть] . Философский прилив перерастал в наводнение, множились философские кружки, в Москве в 1823 г. образовалось «Общество любомудров». По словам известного «любомудра» А. И. Кошелева, «тут господствовала немецкая философия, т. е. Кант, Фихте, Шеллинг, Окен, Гёррес и другие. ‹…› Мы особенно высоко ценили Спинозу и его творения мы считали много выше Евангелия и других священных писаний»[6] 6

Кошелев А. И. Записки. М., 1991. С. 51.

[Закрыть] . Председательствующий в «Обществе любомудров» князь В. Ф. Одоевский вспоминал в «Русских ночах» о юности, которая «протекала в эпоху», когда «общей атмосферой» была метафизика[7] 7

Одоевский В. Ф. Русские ночи. М., 1913. С. 8.

[Закрыть] . Немецкая философия внушила молодым «любомудрам» веру в возможность «такой абсолютной теории, посредством которой возможно было бы строить все явления Природы»[8] 8

[Закрыть] . Руководствуясь трансцендентальной философией Шеллинга (знакомство с которой повергло Одоевского в такой восторг, что он две недели босой играл на флейте), русский философ пытается развивать свои концептуальные построения, но ощущает неудовлетворенность и погружается в чтение западной мистической литературы: Сен-Мартена, Пордеджа, Баадера, Балланша, а также и Святых Отцов, что помогает ему обрести углубленно-критический взгляд на популярную натуралистическую теорию Руссо. Одоевский корректирует ее, исходя из факта грехопадения: мысль Руссо, что «природа сама по себе прекрасна», отчасти недоговорена, отчасти ложна. Беспристрастное восхваление природы убивает в человеке мысль о падении природы вместе с человеком. Человек только тогда человек, когда он идет наперекор природе[9] 9

Цит. по: Сакулин П. Н. Из истории русского идеализма. М., 1913. Т. 1, ч. 1. С. 6–447.

[Закрыть] . Мысль Одоевского впитывает идеи из различных источников, воспринимает их от разных «властителей дум» Европы – тут, помимо упомянутых, и Шиллер, и Гёте, однако он последовательно акцентирует один мотив, формулируя в качестве центрального постулата мысль о необходимости «возводить ум до инстинкта», что сродни, как напоминает прот. В. В. Зеньковский, «тому церковному учению, которое ставит своей задачей „возвести ум в сердце“»[10] 10

Зеньковский В. В. История русской философии. М., 1995. Т. 1. С. 134.

[Закрыть] . Эту линию в теории познания разовьют затем славянофилы в понятиях «цельного знания», «живознания», «верящего разума» – в противовес гносеологии рационализма. Линия противостояния протянется через всю русскую философскую мысль, демонстрируя ее самобытную избирательность, ее творческое восприятие западных влияний и характерное неприятие уклона в рационализм, проявившегося в новоевропейской философии.

Следующая веха – П. Я. Чаадаев, наш знаменитый парадоксалист, соборный западник, высоко ценивший немецкую философию, чтивший Шеллинга, с которым был знаком и переписывался; он знал Канта и, быть может, раньше других в России изучил Гегеля. Но опять же, не удовлетворенный немецким рационализмом (из коего исключение представлял Шеллинг), Чаадаев обращается к романтикам, как немецким, так и французским. В кантовской «Критике чистого разума» русский философ усматривает главным образом критику искусственного разума, поскольку это разум обособленный, оторванный от источников мудрости, а именно – от надындивидуального соборного сознания, которое имеет свое начало в Боге. Те же коррективы Чаадаев вносил в кантианскую концепцию нравственной автономии индивида: ведь, подобно источнику истины, исток морального закона лежит не внутри нас, а вне нас (иначе говоря, он находится в нас лишь постольку, поскольку мы удерживаем в себе то, что выше нас, что над нами). Обычный человек, порвав с дисциплиной традиций, будет падать все ниже и ниже.

И вот снова, как мы видим в мысли Чаадаева, философское заимствование подвергается целенаправленной переплавке.

Та же самая упрямая тенденция еще более ярко обнаруживает себя в отечественной философской школе славянофильства. И это притом что славянофилы и Чаадаев в своих исторических воззрениях – о путях европейской цивилизации и о судьбах России – находились «по разные стороны баррикад». В мышлении славянофилов – И. В. Киреевского, А. С. Хомякова, братьев К. и И. Аксаковых, А. Кошелева, Ю. Самарина и других – отчетливо выявляется лицо русской мысли с ее онтологизмом, приматом нравственного начала над абстрактно-познавательным, утверждением общинных корней личности, верой в «сверхнаучную тайну» жизни.

Итак, в процессе рецепции западной философии идет двойная, точнее, двуединая философская работа: самоопределение и – кристаллизация образа, который европейская философия обретает в сознании русских мыслителей.

Отношение неразрывной зависимости между нею и своей, будущей чаемой системой идей понятно из рассуждений И. Киреевского. Выражая настоятельную потребность в философии («немецкой философии») для русского сознания того времени, он заявляет: «Нам необходима философия: все развитие нашего ума требует ее»; он подчеркивает, что «чужие мысли полезны для развития собственных… Наша философия должна развиваться из нашей жизни… Но стремление к философии немецкой, которое начинает у нас распространяться, есть уже важный шаг к этой цели»[11] 11

Киреевский И. В. Обозрение русской словесности за 1829 г. // Полн. собр. соч. М., 1911. Т. 2. С. 27.

Как же конкретно был воспринят нашей первой отечественной школой мысли немецкий классический идеализм, высшее достижение европейской философской мысли? Мы уже знаем, что славянофилы прекрасно понимали его высоту.

Молодой И. Киреевский в 1830 г. отправился в Германию, слушал лекции Гегеля, познакомился с ним и даже имел беседы; посещал лекции Шлейермахера и Шеллинга. Он хорошо осознавал, с какими первоклассными умами свела его жизнь. И недаром, вернувшись на родину, он начал издавать журнал под многозначительным названием «Европеец». Пройдя Гегеля, а затем шеллингианскую критику Гегеля, славянофилы почувствовали глубокую неудовлетворенность от господствующей в немецком идеализме установки на спекулятивный панлогизм, порождающий безысходный круг понятий, на всепоглощающую рассудочность, порывающую с бытием. Таким образом, если Чаадаев в уклонении от верного пути познания обвинял главным образом индивидуализм, субъективный разум, то славянофилы акцентировали саму абстрактность рассудочного начала, господствующую в немецкой философии, в ущерб всем остальным силам души. Известен пассаж Киреевского, обличающего «самодвижущийся нож разума, этот отвлеченный силлогизм, не признающий ничего, кроме себя… этот самовластвующий рассудок»[12] 12

Киреевский И. В. О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России // Киреевский И. В. Критика и эстетика. М., 1979. С. 251.

[Закрыть] . А. С. Хомяков в «титаническом труде» Гегеля, выразившем до конца рационалистическое направление мысли, отмечает иллюзорную бытийственность «самосущего понятия», которое лежит в основании гегелевского панлогизма, ибо это «мир без субстрата». «Никогда такой страшной задачи, такого дерзкого предприятия не задавал себе человек. Вечное, самопорождающееся творение из недр отвлеченного понятия, не имеющего в себе никакой сущности. Самосильный переход из нагой возможности во всю разнообразную и разумную существенность мира»[13] 13

Хомяков А. С. По поводу отрывков, найденных в бумагах И. В. Киреевского // Сочинения. М., 1911. Т. 1. С. 265–266.

[Закрыть] . Нам не нужно комментировать всю существенность критики Хомякова, а равно и Киреевского. Она движется по линии их предшественников Одоевского и Чаадаева, она оживляет воззрения патристики, подвигшей на включение в процесс познания данных внутреннего опыта. Славянофилы развивают идеи «цельного знания», т. е. учета в познавательном процессе показаний интуиции и воли. Действительность может быть познана только «цельным разумом», в истоке которого – вера в бытие, т. е. в непосредственное, живое знание («живознание»).

Однако, заметим мы, даже предельная онтологичность мирочувствования сама по себе дела не решает, поскольку тут должна быть еще аргументация, убедительная для рассудка и логики, для философского, т. е. ищущего доказательности мышления. Когда Хомяков призывает строить онтологию, исходя из теистической посылки «волящего разума», или когда Киреевский противопоставляет рационализму как ложному пути познания «православное мышление», которое стремится «самый источник разумения… возвысить до сочувственного согласия с верой»[14] 14

Киреевский И. В. О необходимости и возможности новых начал для философии // Киреевский И. В. Критика и эстетика. М., 1979. С. 318.

[Закрыть] , то все это звучит скорее пожелательно, чем убедительно. Когда Киреевский обвиняет систему Аристотеля в том, что «орудия, которыми она познавала истину, ограничивались логическою деятельностью ума»[15] 15

[Закрыть] , или упрекает человека Нового времени за то, что «высшее сознание истины» он предоставил «отдельному логическому мышлению»[16] 16

[Закрыть] , и за то, что человек этот «отвергает всякий авторитет, кроме собственного мышления»[17] 17

[Закрыть] , над которым Киреевский хотел бы поставить веру, то возникает подозрение, что вместе с оправданной критикой в адрес новоевропейского сознания здесь выражается подспудное посягательство на исконную независимость философской мысли, которая обязана учитывать все показания опыта, но не имеет права отрекаться от себя.

Встреча двух мировоззренческих стилей выявляет силу и слабость каждого: рационализм, дошедший до последних высот рефлексии, остается вместе с тем в капкане понятий; «верующий разум», возвращая бытие, утрачивает философскую доказательность. Разрешение этой тяжкой коллизии предлагает Соловьёв, который указывает путь, где философское мышление, осознав границы рассудочного доказательства существования бытия, должно передать другим инстанциям прерогативы высшего суда, а именно – непосредственной нашей уверенности в существовании внешнего мира. При отсутствии контакта с предметами вовне, рассуждает философ, у нас не возникало бы вопроса об их существовании, а между тем мы, напротив, до всяких логических доказательств уверены, что мир есть. Это незнающее знание, этот свободный акт веры и есть инстанция, чьи свидетельства должен учесть разум в своем строго логическом рассуждении. Но в прохождении до конца всего рассудочного пути, проделанного европейской философией, Соловьёв видит великий смысл отрицательного западного развития. Мыслитель рисует захватывающую аналитическую картину западноевропейской философии как торжества отдельных, «отвлеченных» начал, каждое из которых стало во главу угла целого направления: рационализма, эмпиризма, натурализма, позитивизма, сенсуализма, раздробив целостную картину мира на серию фрагментарных воззрений. Но каждое из этих начал со своей частной правотой должно быть введено с другими «отвлеченными началами» в гармоническое «положительное всеединство». «Для универсальных тенденций мысли Соловьёва преодолеть ту или другую точку зрения – значит не только освободиться от ее лжи, но и усвоить заключающуюся в ней относительную правду. Преодоление западной философии, с этой точки зрения, может быть достигнуто только путем синтеза всего того истинного, что она в себе заключает»[18] 18

Трубецкой Е. Н. Миросозерцание В. С. Соловьёва. М., 1995. Т. 1. С. 54.

[Закрыть] , – писал большой знаток и последователь философии Соловьёва князь Е. Трубецкой.

Однако признавая на себе влияние западной философии в целом и Канта в особенности, и также Шопенгауэра в частности, Соловьёв, подобно своим российским предшественникам – славянофилам, как-то не чувствовал, что его предтечей по плодотворной критике отвлеченной рассудочности был выходец из той же среды немецкого классического идеализма – Фридрих Шеллинг, а еще – его продолжатель Франц Баадер; что, таким образом, в своей борьбе против «самодовлеющего разума» за «восстановление» целостного познания он воюет не со всей западной философией, но только с ее сугубо рационалистической ветвью, опираясь на другую ее часть – немецкую мистику и Шеллинга, на ее собственную самокритику (что отмечал и князь Е. Трубецкой). Итак, при всем вкладе в общий и критический анализ западной философии Соловьёв следует по пути славянофилов, не оценивших учения Шеллинга о двух состояниях и этапах европейской философии: отрицательном (рационалистическом) и положительном (с опорой на веру) и не осознавших его роли как религиозного философа и их собственного предшественника. Источник этой аберрации у славянофилов – уверенность в том, что только православие может служить подлинной христианской базой «положительной философии».

В XX в. русская религиозная философия продолжает критическую традицию предшественников в отношении панметодизма, гносеологизма и вообще сугубо рационалистического направления западной мысли, а равно и волюнтаристского иррационализма и ницшеанства. Она наследует духовные и интеллектуальные задания Соловьёва, воплощая их в своем философском творчестве. Н.А. Бердяев, воспринятый на Западе как «русский Гегель» и великий современный пророк, хотя и не кончивший университетского курса, но европейски образованный человек, также критиковал западную философию, и в частности теоретико-познавательное учение Канта как «философию прихожих», а не «жилых комнат», где обитает бытие. Однако в отличие от русских любомудров XIX в. он всегда осознавал свою глубинную связь с французским романтизмом и особенно с немецкой мистикой, начиная от Бёма и Экхарта. Идя по стопам Ницше и некоторых философствующих персонажей Достоевского, мощную антирационалистическую атаку повел первый экзистенциалист XX в. Лев Шестов, нашедший сильный отклик в интеллектуальных кругах на Западе (см.: «Миф о Сизифе» А. Камю). Он обличает всю европейскую философию ab ovo, начиная с седой древности, в одностороннем увлечении ratio и предательства интересов индивидуальной человеческой жизни. Но его безграничный антирационализм превращается в тотальный антифилософский демарш, на пути которого философ вместе с водой выплескивает и ребенка, т. е. философский логос. Во время Первой мировой войны немецкую философию в России даже увязывали с милитаризмом (Ф. Эрн, «От Канта к Круппу»).

Однако наследники заветов Соловьёва оказались чужды философскому экстремизму в оценках западной философии. С. Франк, С. Булгаков, Н. Бердяев, Н. Лосский и его единомышленники, представлявшие золотую ветвь русской мысли, с респектом и признательностью относились к своим европейским учителям, исправляя неприемлемые для отечественной философии уклоны мышления в чистую гносеологию. Как раз в сердце Западной Европы, на гостеприимной чужбине русские мыслители, осмысливая трагедию России, раздумывают над драматическими путями европейского духа, над «трагедией философии» (так называется работа С. Булгакова, написанная в эмиграции), они трудятся над созданием «положительного учения», философского синтеза «отвлеченных начал», синтеза разума и веры, онтологической первосущности и человеческой экзистенции, продолжая дело Вл. Соловьёва и Шеллинга. И вот в то время, когда эпоха философской классики на Западе подошла к концу и ее великое, но уже растрескавшееся здание раскалывалось на множество мелких фрагментов, русская мысль в изгнании включается в мировую эстафету и предлагает свой и вместе с тем верный классическим традициям ответ на метафизические запросы современного человечества – экзистенциальную метафизику[19] 19

См. мой текст в кн.: Культурное наследие российской эмиграции, 1917–1940: В 2 кн. М., 1994. Кн.1: Раздел «Философия и богословие». С. 243–247.

А что же было у них на родине в это время? Как складывались отношения с текущей европейской мыслью?

В России при советском строе господствовал Маркс, царила атмосфера натужных панегириков ему. Однако постепенно, по мере расслабления режима, под трескающейся плитой марксизма стали пробивать себе русла течения «буржуазной философии» – от фрейдизма до структурализма, включая логический позитивизм, философию лингвистического анализа и т. п., – всего того, что в виде модных волн накатывало на интеллектуальный рынок Запада. На все это находились любители из числа тайных «ревизионистов», которые выражали свои запрещенные пристрастия на «эзоповом языке» критических разносов. Точно так же и сегодня находятся любители на гораздо более интеллектуально сомнительную продукцию Запада – вроде постмодернистского деконструкционизма, – но нынче, на свободной от марксистского диктата интеллектуальной сцене, слово их звучит громко и беспрепятственно. И в отличие от рецепции европейской философии предыдущими поколениями русских мыслителей, восприятие сегодняшних ее знатоков – это восприятие в основном безоглядных ее приверженцев и популяризаторов.

В отношении 70-летнего советского этапа нашей истории нужно заметить, что труднее пробивало себе дорогу в Россию, несмотря на его мощность, послевоенное течение экзистенциализма, поскольку оно представляло собой не разоблачительное, как фрейдизм, и не формально-позитивистское, как вышеупомянутые школы, а гуманитарно-духовное и в каком-то смысле богоискательское умонастроение. Еще труднее в 70-х годах было заявить о себе в России экзистенциалистским потомкам и вместе с тем «детям Солженицына» – французским «новым философам»[20] 20

Ныне оказавшиеся враждебными критиками уже новой России.

[Закрыть] . На подлинно подпольное существование в течение десятилетий было обречено все христиански ориентированное философствование на Западе – неотомизм и религиозный персонализм, передать неискаженный голос которых, вернее, хотя бы намекнуть на истинное содержание их речи, можно было только пользуясь, по Гегелю, «превращенными формами», например, менее доступным для публичной критики энциклопедическим жанром (ср. IV и V тома «Философской энциклопедии», издания 1967 и 1970 гг.).

При использовании книги "Эпоха неравновесия. Общественные и культурные события последних десятилетий" автора Рената Гальцева активная ссылка вида: читать книгу Эпоха неравновесия. Общественные и культурные события последних десятилетий обязательна.

Поделиться ссылкой на выделенное

Нажмите правой клавишей мыши и выберите «Копировать ссылку»

Источник:

bookz.ru

Гальцева Р. Эпоха неравновесия. Общественные и культурные события последних десятилетий в городе Улан-Удэ

В этом интернет каталоге вы можете найти Гальцева Р. Эпоха неравновесия. Общественные и культурные события последних десятилетий по разумной стоимости, сравнить цены, а также посмотреть похожие книги в группе товаров Наука и образование. Ознакомиться с характеристиками, ценами и обзорами товара. Транспортировка производится в любой город России, например: Улан-Удэ, Набережные Челны, Казань.