Книжный каталог

Стивен Кинг Стрелок

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Юный Роланд – последний благородный рыцарь в мире, «сдвинувшемся с места». Ему во что бы то ни стало нужно найти Темную Башню – средоточие Силы, краеугольный камень мироздания. Когда-нибудь он отыщет эту башню, а пока ему предстоит долгий и опасный путь – путь по миру, которым правит черная магия, по миру, из которого порой открываются двери в нашу реальность…

Характеристики

  • Форматы

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Стивен Кинг Тёмная Башня. Стрелок. Последние выстрелы Стивен Кинг Тёмная Башня. Стрелок. Последние выстрелы 299 р. litres.ru В магазин >>
Сумка Printio Стивен кинг Сумка Printio Стивен кинг 854 р. printio.ru В магазин >>
Бомбер Printio Стивен кинг/оно Бомбер Printio Стивен кинг/оно 3850 р. printio.ru В магазин >>
Бомбер Printio Стивен кинг/оно Бомбер Printio Стивен кинг/оно 3850 р. printio.ru В магазин >>
Стивен Кинг Темная башня. Стрелок. Дорожная станция Стивен Кинг Темная башня. Стрелок. Дорожная станция 539 р. ozon.ru В магазин >>
Майка классическая Printio Стивен кинг Майка классическая Printio Стивен кинг 1196 р. printio.ru В магазин >>
Стивен Кинг Тёмная Башня. Стрелок. Битва при Талле Стивен Кинг Тёмная Башня. Стрелок. Битва при Талле 299 р. litres.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

О книге Стрелок - Стивен Кинг (Вадим Обскар)

О книге Стрелок - Стивен Кинг

"Стрелок" - первая из восьми книг, которая повествует о Стрелке Роланде и его приключениях в поисках Темной Башни - оси миров. В первой книге, как можно догадаться, рассказывается о начале приключений Стрелка по огромной и беспощадной пустыне в поисках Человека в Черном - загадочной фигуре, с которой у стрелка "свои счеты". Роланд, нагоняя Человека в Черном с каждым днем, встречается с несколькими, довольно-таки интересными, личностями. Одна из них - ключевая фигура первой книги - мальчик, по имени Джек, который, по неизвестным причинам, оказался на заброшенной станции посреди пустыни. Стрелок берет мальчика в свой поход, и теперь, с компаньоном, он отправляется в горы, куда двинулся Человек в Черном, чтобы задать ему вопросы, которые терзают душу Роланда.

Разбор книги.(Внимание! Один огромный спойлер для тех, кому лень читать!)

Долго не мог взяться за книгу (3 года) моего любимого автора, но, тем не менее, нашел время и силы. Стивен Кинг, как я упоминал выше, обозвал свою книгу "magnum opus", что можно перевести как "Лучшая работа", и, думаю, я могу с ним согласиться даже после прочтения первой из восьми книг цикла.

Первая часть - "Стрелок" - которая посвящает нас в курс дела - самая трудночитаемая и тяжелоперевариваемая книга от Кинга, к которой я прикасался (А ведь я читал "ОНО" в любительском переводе). Каждое описание чувств или элементов обстановки приходилось перечитывать по два раза, чтобы в голове вырисовывалась картинка, которую передает автор. Сравнения и сопоставления - ужасно красивые и прекрасно непонятные, тем не менее, если разобрать их по слогам, можно вникнуть в суть.

Книга, прежде всего, начинается с того, что Стрелок Роланд останавливается на ночлег у жителя Пустоши (До Fallout'а в те времена было далеко, поэтому сотрите те образы, которые возникли в вашей голове), по имени Браун - земледелец с длинными, до пояса, красными (или оранжевыми, в зависимости от перевода) волосами. Составляет же компанию Брауну его ворон, который вечно каркает что-то по поводу "бобов и газов". Стрелок, во время ужина, рассказывает Брауну о случившимся, не так давно, инциденте, в поселке Талл, который находится в этой же пустыне.

Пожалуй, это было единственное место в книге, где фигурировало более чем три лица. Роланд, ступая по горячим следам Человека в Черном (ЧвЧ), попадает в поселок Талл, где знакомится с каким-то фермером, имя которого не так важно, но который (это ВАЖНО. ) тискал своих дочерей за грудь и лапал где попало. "Пошлый фермер" соглашается кормить и ухаживать за мулом Роланда, пока тот гостит в их поселке.

В баре Роланд знакомится с девушкой - Элис (Или Алиса, я так и не понял) - с которой, неоднократно и без перерыва на денёк-другой, занимается жестким соитием, дабы она рассказала ему, как давно и с какой целью побывал в этом поселке ЧвЧ, и Элис (сдалась, видимо) рассказывает ему все, что знает. Из слов Алисы-Элис, Роланд узнает, что ЧвЧ вернул к жизни местного наркомана, который умер от передозировки Бес-травы - местного наркотика. Норт (человек, которого оживил ЧвЧ), теперь же, превратился в ходячую мертвечину, которая только и делает, что сидит, жует траву, да не умирает.

Позже, через несколько дней, Стрелок и Элис посещают церковь, в которой некая особа - Сильвия Питтстон - ведет проповедь о том, что их поселок посещал "Ангел в черной одежде", и что Ангел этот предвещал, мол, в след за ним придет посланник дьявола. Конечно же, посланником этим был Стрелок, на которого, день спустя, Сильвия Питтстон натравила весь поселок, и Роланду не осталось другого выбора, кроме как расстрелять сорок с лишним человек, включая детей, что жили в Талле (Сцена напоминает момент из "Кингсман", в церкви, но это НЕВАЖНО. ). Стрелок, как обычный, современный мужик, даже не испытывает чувство совести, и равнодушно рассказывает эту историю Брауну-красная-голова и его ворону Золтону (имя ворона я вспомнил только сейчас). Утром Стрелок покидает Брауна, и уходит в сторону гор, куда двинулся Человек в Черном.

Через несколько дней Стрелок встречает девятилетнего, светловолосого мальчика (рост которого постоянно меняется, но об этом позже) на какой-то станции посреди пустыни. Мальчик - которого звали Джек (Джон Чемберс, если сполна), рассказывает Стрелку интереснейшую историю о том, как он попал сюда, в центр пустыни, в черт-знает-какую галактику, прямиком на сгоревшую станцию. История эта состоит в том, что Джек жил в нашем мире, изначально. Он рассказывает Стрелку о машинах, о метро, о кино, школе, портфелях и так далее о всем том, что нас окружает, но Стрелок, как непробиваемый мужлан, отказывается верить мальчику. Я, конечно, понимаю, что тяга к крови у Кинга яростная, но читать описания того, как маленького мальчика переезжает машина (мне, кстати, хватило такого момента в "Кладбище домашних животных"), и как из всех его отверстий льется кровь - немного перебор. В целом, намек идет на то, что мальчик умер в нашем мире, и перенесся в мир Стрелка, дабы выполнить какую-то роль в его приключении. Стрелок, зная о том, что мальчик помешает ему догнать ЧвЧ; зная из предсказаний, что ничем хорошим компания мальчика не кончится, как разумный человек, естественно, берет мальчугана с собой! Время Приключений!

Позже следуют сцены с голосами мертвых, предсказаниями, челюстями в карманах и алтарями с Насильниками-Богинями, но это, если честно, не особо важно.

Кстати, о росте мальчика: когда он обнимает Стрелка впервые, его голова прижимается к груди, в следующий момент его голова на уровне плеч, а в пещерах (об этом дальше) она вообще на уровне поясницы. Вот такой вот странный метаболизм (Не подумайте, что я придираюсь, просто показываю свою наблюдательность).

Что касается пещер, это уже другая глава.

Стрелок и Джек почти настигают ЧвЧ, и тот, дав понять, что мальчик лишь помешает Стрелку догнать его, удаляется в пещеры. Двое героев, конечно же, прыгают за ним.

Рассказывать суть того, что происходило в пещерах не стоит. Несколько дней Стрелок и Джек ходили в темноте. Потом они обнаружили железную дорогу и дрезину, на которой ехали почти до самого конца. По дороге на них напали мутанты-недоумки - светящиеся, страшные зомби. И, кстати, что касается характера Стрелка в этих моментах - я не могу не высказаться. Один раз Роланд размышляет о том, как хорошо что с ним этот мальчик. Испытывает чувство ответственности за него, и даже некую любовь. А потом: "Стрелок ощутил сильнейшее желание найти камень и размозжить мальчишке голову" - отрывок из книги. Это, конечно, печально. Что поделать, гормоны.

Потом, все так же на дрезине, Стрелок и Джек попадают на заброшенную станцию метро, где повсюду лежат засохшие трупы, убитые газовой атакой (надеюсь не той, о которой говорил ворон Золтан).

Ближе к концу пещеры (которая оказалась тоннелем метро, как не трудно догадаться) земля рушится, образуя глубокую пропасть, и пройти к выходу из туннеля можно лишь прыгая по шпалам и рельсам (самый напряженный момент книги). В этот момент, в конце пещеры, возникает фигура человека в черном, а мальчик Джек соскальзывает с рельсы, и висит на волоске от падения. ЧвЧ объясняет Стрелку, что либо тот получает ответы на вопросы, либо спасает мальчика. И, естественно, как настоящий мужчина, будучи в ответе за ребенка, которого он, почти насильственно, заставил путешествовать с ним, он. бросает Джека и идет к выходу, дабы поговорить с ЧвЧ, и задать ему все вопросы. Джек говорит: "Этот мир - не единственный, мол, меня ждут в другом, бай-бай", и молча падает в пропасть.

Стрелок и Чвч мирно беседуют о том, где же они виделись, ведь смерть мальчика не повод для грусти (особенно после убийства сорока людей в поселке Талл). В конце концов оказывается, что ЧвЧ - это некий Уолтер, который, когда-то давно, вместе с Мартеном (любовником матери Стрелка) убил отца Стрелка (В этот момент вы должны послушать музыку из "Санта-Барбары").

В конце концов, ЧвЧ вводит Стрелка в некий транс, в котором тот познает миры, галактики, вселенные и все то, о чем обычно размышляют наркоманы. Нет, на самом деле довольно-таки интересный момент книги, в котором идут рассуждения о том, что все состоит из атомов (мало ли, вдруг вы пропустили курсы физики за шестой класс), что находится в конце вселенной - неизвестно, что наша планета - это и есть один маленький атом, и тому подобные мысли в слух, которые, действительно, заставляют задуматься.

Когда Стрелок просыпается от долгого сна, то видит лишь скелет, в черной одежде перед собой. Сам же он состарился на добрый десяток лет. Роланд уходит восвояси, к морю, что все это время находилось за пустыней, садится на пляж, и смотрит на закат. Конец.

Вы думаете, что я сделал один огромный спойлер, от части это так. Но знайте: я пропустил почти половину книги, которая играет немаловажную роль в Цикле. И эта половина посвящена воспоминаниям Роланда о детстве. О братьях, отце, матери и учителе. О поваре, который был предателем. О его соколе, который спас жизнь Стрелку во время битвы. Если у вас будет время и желания после того, что вы прочитали выше - то обязательно хватайтесь за книгу, и читайте взахлеб, ибо история Стрелка Роланда - это, действительно, отличная фэнтези-история, написанная королем ужасов. Да, я, может, высмеивал некоторые моменты книги, но это не значит, что она мне не понравилась. Если бы я любил присуждать оценки, то дал бы "Стрелку" 10 из 10.

И не забывайте - это только первая книга, из восьми.

Пишите рецензии, буду только рад.

Это лишь мое мнение о книге, и я не заставляю вас поддерживать его.

Источник:

www.proza.ru

Стрелок скачать книгу Стивена Кинга: скачать бесплатно fb2, txt, epub, pdf, rtf и без регистрации

Книга: Стрелок - Стивен Кинг

Город издания: Москва

ISBN: 5-17-033697-7, 5-9713-0699-5, 985-13-6512-2

Юный Роланд – последний благородный рыцарь в мире, «сдвинувшемся с места». Ему во что бы то ни стало нужно найти Темную Башню – средоточие Силы, краеугольный камень мироздания. Когда-нибудь он отыщет эту башню, а пока ему предстоит долгий и опасный путь – путь по миру, которым правит черная магия, по миру, из которого порой открываются двери в нашу реальность…

После ознакомления Вам будет предложено перейти на сайт правообладателя и приобрести полную версию произведения.

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Похожие книги Комментарии

2. Текст должен быть уникальным. Проверять можно приложением или в онлайн сервисах.

Уникальность должна быть от 85% и выше.

3. В тексте не должно быть нецензурной лексики и грамматических ошибок.

4. Оставлять более трех комментариев подряд к одной и той же книге запрещается.

5. Комментарии нужно оставлять на странице книги в форме для комментариев (для этого нужно будет зарегистрироваться на сайте SV Kament или войти с помощью одного из своих профилей в соц. сетях).

2. Оплата производится на кошельки Webmoney, Яндекс.Деньги, счет мобильного телефона.

3. Подсчет количества Ваших комментариев производится нашими администраторами (вы сообщаете нам ваш ник или имя, под которым публикуете комментарии).

2. Постоянные и активные комментаторы будут поощряться дополнительными выплатами.

3. Общение по всем возникающим вопросам, заказ выплат и подсчет кол-ва ваших комментариев будет происходить в нашей VK группе iknigi_net

Источник:

iknigi.net

Скачать бесплатно книгу Кинг Стивен - Стрелок в формате fb2, txt, epub, mobi, pdf

Кинг Стивен - Стрелок

Перед вами — новый вариант «Стрелка», переработанный и дополненный автором.

«Мне хотелось сделать так, чтобы новым читателям, которым только еще предстоит познакомиться с „Темной Башней“ было легче и проще войти в мир Роланда. Мне хотелось, чтобы читатели получили книгу, в которой были бы намечены основные сюжетные линии следующих томов. Собственно, я потому и решил переделать „Стрелка“; но при этом я очень тщательно следил за тем, чтобы мои исправления и добавления не раскрыли секретов, — которые будут раскрыты в последних трех книгах, — секретов, некоторые из которых я терпеливо хранил на протяжении тридцати лет.

Надеюсь, я справился с этой задачей. Я сейчас обращаюсь к тем, кто еще не знаком с миром Башни: я очень надеюсь, что вам понравятся здешние чудеса. Потому что мир Роланда — это мир чудес, а его история — долгая сказка. Именно так я ее и задумал. И если Темная Башня околдует и вас, пусть даже самую малость, значит, я сделал свою работу — работу, которая началась в 1970-м и завершилась в общем и целом в 2003-м. Хотя сам Роланд сказал бы, что какие-то тридцать лет ничего не значат. На самом деле если ты вышел на поиски Темной Башни, тебя уже не заботит время…»

Сайт getlib.ru сотрудничает с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (в фрагментах представлено не более 20% исходного текста).

Похожие книги на сайте getlib.ru

Кинг Стивен - Команда скелетов

10 интеллектуальных бестселлеров, которые необходимо прочитать

9 книг для любителей пощекотать нервы

9 лучших фантастических книг десятилетия

Кэри Жаклин - Стрела Кушиэля

15 книг, которые изменят представление о жизни

Владимир Набоков - Лолита

Эрнест Миллер Хемингуэй - За рекой, в тени деревьев

Борис Пастернак - Доктор Живаго

Грейс Металиус - Пейтон-Плейс

Джон Стейнбек - К востоку от Эдема

Джеймс Джонс - Отныне и во веки веков

Франсуаза Саган - Здравствуй, грусть

Источник:

getlib.ru

Книга Стрелок - Кинг Стивен - Читать онлайн - Скачать fb2, rtf, epub - Купить, Отзывы

Стивен Кинг Стрелок
  • ЖАНРЫ
  • АВТОРЫ
  • КНИГИ 529 876
  • СЕРИИ
  • ПОЛЬЗОВАТЕЛИ 458 077

Роланд — последний благородный рыцарь в мире, "сдвинувшемся с места. Ему во что бы то ни стало нужно найти Темную Башню — средоточие Силы, краеугольный камень мироздания. Когда нибудь он отыщет эту башню, а пока ему предстоит долгий и опасный путь — путь по миру, которым правит черная магия, по миру, из которог порой открываются двери в нашу реальность.

Давненько хотел начать эту серию, сегодня скачал и понеслось. Я пересиливал себя, убеждая что книга с такой оценкой не может быть таким тусклым бредом, каким она кажется после первых ста прочитанных страниц и вот книга дочитана, а мнение о ней не изменилось ни на йоту.

В принципе я не фанат Кинга, но некоторые его романы довелось читать и мне, еще в давние времена, когда выбора литпродукции не было и приходилось довольствоваться тем, что есть в библиотеках и на книжных полках друзей и соседей.Уже тогда я осиливал его романы с трудом, но осиливал.Но это же верх литературной мысли, эталон фэнтези в моем понимании этого жанра.Один скучный герой бредет по пустыне за непонятной целью, убивая все на своем пути и предаваясь воспоминаниям о том как убивал все до этого.

Очень интересная книга! Я люблю книги Кинга, его язык строен и лаконичен, персонажи отлично прописаны, а повествование очень увлекательно! Ничего более захватывающего мне еще не доводилось читать. После этих книг я влюбилась в творчество Кинга и продолжаю упиваться его произведениями. Но прочитав лишь одну эту книгу не достаточно, Вам захочется читать дальше и дальше серию за серию, чтоб узнать дошел ли Ролланд до Темной башни!

Источник:

www.litmir.me

Стрелок - читать

Стрелок Стивен Кинг

Эду Ферману, который на свой

страх и риск прочитывал эти

главы одну за другой.

…Чайльд-Роланд к башне темной

Человек в черном пытался укрыться в пустыне, а стрелок преследовал его.

Пустыня эта, — апофеоз всех пустынь, — громадная, растянулась до самого неба на долгие парсеки по всем направлениям. Белая, слепящая, обезвоженная и безликая; только мутное марево горной гряды — размытый набросок на горизонте — да сухие пучки бес-травы, что приносит и сладкие сны, и кошмары, и смерть. Редкий надгробный камень был указателем на пути, а узенькая тропа, петляющая по щелочному насту — вот и все, что осталось от столбовой дороги, где когда-то давным-давно ходили дилижансы. С тех пор мир сдвинулся с места. Мир стал пустым.

Стрелок шел спокойно, не торопясь, но и времени даром не тратя. Дорожный бурдюк обвивался вокруг его пояса, точно раздувшаяся сосиска. Почти полный бурдюк воды. Не один год совершенствовался стрелок в кхефе и достиг пятого уровня. На седьмом или восьмом он бы вообще не испытывал жажды; он бы тогда наблюдал за тем, как его тело теряет воду, с равнодушным вниманием отстраненного наблюдателя и увлажнял бы расщелины этого тела и темные глубины его пустот лишь тогда, когда разум подсказывает, что это действительно необходимо. Но он не достиг ни седьмого уровня, ни восьмого. Только пятого. И поэтому жажда томила его, хотя он пока не испытывал неодолимой потребности пить. Это ему даже нравилось. Это было романтично.

Под бурдюком — револьверы. Его револьверы, что как влитые ложатся в руку. Два ремня крест-накрест на бедрах. Две кобуры промаслены так, что их не растрескает даже жар этого враждебного солнца. Ложи револьверов — из лучшей сандаловой древесины, желтые, тщательно отполированные. Две кобуры, прикрепленные к поясу крепкой веревкой из сыромятной кожи, покачивались при ходьбе, тяжело ударяя по бедрам. Медная обшивка патронов в гнездах на патронташе вспыхивала и мерцала на солнце, отражая его лучи, точно гелиограф. Кожа кобуры едва уловимо потрескивала. Револьверы хранили молчание. Они уже пролили кровь. Здесь, в монотонной стерильной пустыне, им незачем было шуметь.

Его одежда бесцветна, как дождь или пыль. Ворот рубахи распахнут, сыромятный шнурок свободно болтается в пробитых вручную петельках. Штаны из грубой саржи сморщены и растянуты где только можно.

Он встал у пологой дюны (хотя песка в этой пустыне не было — один твердый сланец; и пронзительный ветер, что пробуждался всегда с наступлением темноты, поднимал только клубы раздражающей пыли, едкой, как чистящий порошок) и оглядел растоптанные останки маленького костерка с подветренной стороны, с той стороны, откуда солнце уходит раньше. Такие вот мелочи, — знаки, подобные этому, лишний раз подтверждающие человеческую сущность человека в черном, — доставляли ему самое настоящее удовольствие. Губы его растянулись в подобие улыбки на изъеденных жаром пустыни, растресканных в струпья останках лица. Он присел на корточки.

Человек в черном жег бес-траву. Бес-трава здесь — единственное, что будет гореть. Горит она масляным блеклым пламенем. И горит медленно. Люди из приграничных земель говорили ему, что даже в огне ее обитают бесы. Они жгут бес-траву, люди с границы, но в пламя не смотрят, говорят: бесы, они заворожат тебя и заманят, и того, кто засмотрится в пламя, утащат к себе. А потом какой-нибудь еще идиот, которому хватит ума пялиться в пламя, увидит там тебя.

Сожженная трава, — еще один символ в уже знакомом идеографическом узоре, — рассыпалась серой бессмыслицей под шарящей по кострищу рукою стрелка. Среди пепла не было ничего, лишь обгорелый кусок бекона. Стрелок задумчиво съел его. Так было всегда. Уже два месяца он преследует человека в черном в этой пустыне, — по нескончаемому, поразительно однообразному чистилищу пустоты, — и до сих пор еще не нашел никаких следов: только эти гигиенично-стерильные идеограммы пепла костров. Ни разу ему не попалось какой-нибудь банки, бутылки или же бурдюка (сам стрелок выкинул по дороге четыре штуки, просто выбросил, как змея сбрасывает отмершую кожу).

Быть может, эти кострища — послание, аккуратно выписываемое по буквам. Захвати порох. Или: уже скоро конец. Или, может быть, даже: Перекуси у Джо. Не имеет значения. Он никогда не умел разбирать идеограммы. Если, конечно, то были идеограммы. Когда он пришел, это кострище уже остыло, как и все остальные. Он знал, что он близок к цели, но откуда он знал — не знал. Это тоже уже не имеет значения. Он поднялся, стряхнув пепел с рук.

Никаких больше следов; ветер, острый, как бритва, уже срезал и те скупые отпечатки, которые могли удержаться на твердом сланце. Даже на испражнения своей жертвы стрелок не наткнулся ни разу. Ничего. Вообще ничего. Только эти остывшие кострища вдоль древней торной дороги и неумолимый дальномер у него в голове.

Он уселся и позволил себе отхлебнуть воды из бурдюка. Оглядел пустыню, поднял глаза к солнцу, что спускалось теперь к горизонту по дальнему квадранту неба. Встал, вытащил из-за пояса перчатки и принялся рвать бес-траву для своего костра. Костер он разложил в круге пепла, оставленного человеком в черном. Ирония этого, как и романтика жажды, показалась стрелку привлекательной. Горькой, но привлекательной.

Он не сразу достал свой кремень и кресало. Он дождался, пока последние проблески света дня не обратятся в летучее марево на земле под ногами, сузившись в злобно оранжевую полосу на однокрасочном западном горизонте. Он терпеливо глядел в направлении юга, не надеясь и не ожидая увидеть тоненькую струйку дыма от другого костра. Он просто смотрел, потому что таковы были правила. Ничего. Он уже близок к цели — да, но относительно близок. Не так еще близок, чтобы в сумерках разглядеть дым.

Он высек искру на охапку сухой измельченной травы и улегся на землю, выбрав сторону против ветра, чтобы дым, навевающий грезы, уносился в пустыню. Ветер, разве что изредка поднимавший клубы вихрящейся пыли, был неизменен.

Звезды над головою, немигающие, неизменны тоже. Миллионы миров и солнц. Головокружительные созвездия, холодное пламя всех первозданных оттенков. Пока он смотрел, лиловый цвет неба потускнел и стал черным. Прочертив в черноте впечатляющую дугу, мелькнул и погас метеор. Пламя бросало в ночь странные тени, пока бес-трава медленно выгорала, обращаясь в новый узор, — не идеограмму, — в простенькое перекрестие линий, навевающее смутный ужас своею непоколебимостью, что отметала любую бессмыслицу. Он сам выписал этот узор, который не был искусным, — только осуществимым. О черном и белом повествовал тот узор. О человеке, который поправил бы перекосившуюся картину в незнакомом гостиничном номере. Костер горел медленным, ровным пламенем, в раскаленной его сердцевине плясали фантомы. Стрелок их не видел. Он спал. Два узора, творчество и ремесло, слились в один. Ветер стонал. Капризные его порывы то и дело хватали дурманящий дым и, кружась, обвевали стрелка. И иногда клубы дыма прикасались к нему. Они творили сны, подобно тому, как едва уловимое раздражение творит жемчужину в ракушке устрицы. Иной раз стрелок стонал вместе с ветром. Но звезды были безучастны к стонам стрелка, как безучастны они к человеческим войнам, распятиям, воскресению из мертвых. И это тоже ему бы понравилось.

Он спустился с последнего из предгорий, ведя за собою осла, чьи выпученные от жара глаза уже были мертвы и пусты. Три недели назад он прошел последний городок, а потом был только заброшенный тракт, где когда-то давно ходили дилижансы, да изредка попадались селения жителей приграничья, скопления хижин, покрытых дерном. Поселения эти пришли в упадок и давно обратились в отдельные хутора, где обитали теперь прокаженные и помешанные. Ему больше нравились полоумные. Один из них дал ему компас из нержавеющей стали и попросил передать эту штуку Иисусу. Стрелок взял его с самым серьезным видом. Если он встретит Его, он отдаст Ему компас. Он не надеялся, впрочем, на встречу.

Пять дней миновало с тех пор, как прошел он последнюю хижину, и стрелок уже начал подозревать, что никаких хижин больше не будет, но, поднявшись на гребень последнего выветренного холма, увидел знакомую низко нависшую крышу, покрытую дерном.

Поселенец — на удивление молодой человек с волосами дикого цвета спелой клубники, что свисали почти до пояса — с необузданным усердием пропалывал тощие кукурузные всходы. Мул издал жалобный хрип, поселенец вскинул голову: пристальные голубые глаза уперлись в стрелка, как в мишень. Он поднял обе руки в отрывисто-грубоватом приветствии и снова склонился над своей кукурузой, сгорбившись над ближайшей к хижине грядкой, небрежно кидая через плечо вырванную бес-траву и зачахшие кукурузные стебли. Его длинные волосы развевались и хлопали на ветру, который теперь дул прямиком из пустыни, где нечему было его удержать.

Стрелок спустился с холма неспеша, ведя за собою осла, на спине у которого хлюпали бурдюки с водой. Он встал на краю кукурузной делянки, такой жалкой с виду, отхлебнул немного из бурдюка, чтобы во рту появилась слюна, и плюнул на засохшую почву.

— Доброй жатвы твоим посевам.

— И твоим тоже — доброй, — отозвался молодой поселенец и выпрямился в полный рост. Спина парня явственно хрустнула. Он смотрел на стрелка без страха. Та малая часть лица, что виднелась еще между бородою и алыми космами, как будто нетронута гнилью проказы, а глаза его, разве что чуточку диковатые, были глазами нормального человека. Не дурика.

— У меня нет ничего, бобы только и кукуруза, — сказал он. — Кукуруза задаром, а вот за бобы надо будет платить. Мне их приносит один мужик. Заходит сюда иногда, никогда не задерживается надолго. — Поселенец коротко хохотнул. — Боится духов.

— Должно быть, он и тебя принимает за духа.

— Должно быть, так.

Еще мгновение они молча разглядывали друг друга.

Поселенец протянул стрелку руку.

— Браун. Меня зовут Браун.

Стрелок пожал его руку. И в этот момент тощий ворон каркнул на покатом острие крыши. Поселенец указал на него быстрым жестом:

При звуке своего имени ворон еще раз каркнул и сорвался с крыши. Приземлившись прямо на голову Брауну, он устроился там поудобнее, вцепившись обеими лапами в его спутанную шевелюру.

— Драть тебя во все дыры, — ясно прокаркал ворон. — И тебя, и кобылу твою.

Стрелок дружелюбно кивнул.

— Бобы, бобы, нет музыкальней еды, — вдохновенно продекламировал ворон, явно польщенный вниманием, — чем больше сожрешь, тем звончей перданешь.

— Ты его этому учишь?

— Сдается мне, ничего больше он знать не хочет, — отозвался Браун. — Я как-то пытался его научить «Отче наш». — Он обвел взглядом безликую твердь пустыни. — Но, сдается мне, этот край не для «Отче наш». Ты — стрелок. Верно?

— Да. — Он сел на корточки и достал свой кисет с табаком. Золтан перелетел с головы Брауна на плечо стрелка.

— И, сдается мне, гонишься за тем, другим.

— Да. — Неизбежный вопрос сам сложился на губах: — А давно он тут прошел?

Браун пожал плечами.

— Не знаю. Здесь время какое-то странное. Прошло уже больше, чем две недели. Но меньше двух месяцев. Тот мужик, который мне носит бобы, с тех пор приходил два раза. Так что, наверное, шесть недель. Но я не стал бы ручаться.

— Чем больше сожрешь, тем звончей перданешь, — вставил Золтан.

— Он останавливался? — спросил стрелок.

— Остался на ужин, как и ты. Ты ведь тоже останешься, так мне сдается. Мы посидели с ним, потолковали.

Стрелок поднялся, и ворон, протестующе вскрикнув, перебрался обратно на крышу. Стрелка охватила какая-то странная дрожь нетерпения.

— И о чем же он говорил?

Браун приподнял бровь.

— Да так, ни о чем. Спрашивал, бывает ли тут у нас дождь, и давно ли я здесь поселился и не схоронил ли жену. Болтал-то все больше я, что вообще для меня необычно. — Он умолк на мгновение, и вой бесплодного ветра пустыни остался единственным звуком. — Он колдун, верно?

Браун медленно кивнул.

— Я сразу понял. А ты?

— Тебе никогда его не догнать.

Они посмотрели друг другу в глаза, — нить глубинного понимания протянулась вдруг между ними, поселенцем на иссохшей его земле, овеваемой пылью, и стрелком на сланцевой тверди, уходящей в пустыню. Он достал свой кремень.

— На. — Браун вытащил из кармана спичку с серной головкой и зажег ее, чиркнув по заскорузлому ногтю. Стрелок поднес кончик своей самокрутки к огню и глубоко затянулся.

— Тебе, наверное, нужно наполнить свои бурдюки, — отвернувшись, сказал поселенец. — Там за домом — родник, прямо под свесом крыши. А я пока приготовлю поесть.

Стрелок направился на зады дома, осторожно переступая через кукурузные грядки. Родник оказался на дне прорытого вручную колодца, выложенного камнями, чтобы вода не подмывала рассыпчатую, точно пыль, почву. Пока он спускался по расшатанной лесенке, стрелок рассудил про себя, что с камнями возни было как минимум года два: набрать, натаскать, уложить. Вода оказалось чистой, но текла она медленно, так что долгое было дело — наполнить все бурдюки. Когда он заканчивал со вторым, Золтан взгромоздился на край колодца.

— Драть тебя во все дыры. И тебя, и кобылу твою, — предложил он.

Стрелок вздрогнул и поднял глаза. Глубина футов пятнадцать, не меньше; Брауну ничего бы не стоило сбросить вниз камень, проломить ему голову и забрать все стрелково добро себе. Ни полоумный, ни прокаженный так бы не поступил; но Браун не дурик и не больной. И все же Браун ему понравился, так что стрелок выбросил эту мысль из головы и заполнил оставшиеся бурдюки. Будь что будет.

Когда он вошел внутрь хижины и спустился по лестнице вниз (все как положено: жилье устроено под землею, только так можно было захватить и удержать прохладу ночей), Браун с помощью деревянной лопатки переворачивал кукурузные початки в угольках крошечного очага. Две побитые по краям тарелки уже стояли по обеим сторонам выцветшего одеяла мышиного цвета, расстеленного на полу. Вода для бобов только еще начала закипать в котелке над огнем.

— Я заплачу и за воду тоже.

Браун даже не поднял головы.

— Вода — дар Божий. А бобы приносит папаша Док.

Стрелок издал короткий смешок и уселся на пол, прислонившись спиною к стене. Он сложил руки и закрыл глаза. Вскоре по комнатушке разнесся запах жареной кукурузы. Браун высыпал в котелок пакетик сухих бобов, они громыхнули, как камушки. Изредка повторяющееся тук-тук-тук — это Золтан беспокойно ходил по крыше. Стрелок устал; бывало, в сутки он проходил по шестнадцать, а то и все восемнадцать часов, увеличивая расстояние между той точкой, где он находился сейчас, и кошмаром, приключившимся в Талле, последней из деревень у него на пути. И последние двенадцать дней ему приходилось идти пешком; силы мула были уже на пределе.

Две недели, сказал Браун, или, может быть, шесть. Не имеет значения. В Талле были календари, и они там запомнили человека в черном. Потому что тот, проходя, исцелил старика. Обычного старика, умирающего от травки. Старика тридцати пяти лет. И если только Браун не ошибся, человек в черном с тех пор поутратил свое преимущество в расстоянии. Но пустыня еще не закончилась. И пустыня еще обернется адом.

«Одолжи мне свои крылья, птица. Я раскину их широко-широко, и меня унесет восходящий поток.»

Браун разбудил его через пять часов. Было темно. Единственный проблеск света — тускло-багровое мерцание угольков в очаге.

— Твой мул приказал долго жить, — сказал Браун. — Жрать готово.

— Сварено и пожарено, как иначе? Очень разборчивый, да?

— Просто лег и не встал. Видно же, старый был мул. — И извиняющимся тоном: — Золтан склевал глаза.

— Ага. — Этого следовало ожидать. — Ну да ладно.

Когда они уселись у одеяла, что служило здесь вместо стола, Браун еще раз изумил стрелка, испросив краткого благословения: дождя, здоровья и просветления душе.

— А ты веришь в загробную жизнь? — спросил стрелок, пока Браун подкладывал на тарелку ему три дымящихся кукурузных початка.

— Сдается мне, это она и есть.

Бобы были как пули, кукуруза — не мягче. Снаружи выл торжествующий ветер, обдувая покатый скат крыши, расположенной вровень с землей. Стрелок ел быстро, жадно. И жадно пил. Целых четыре чашки воды. Он еще не доел, как вдруг раздался стук в дверь, словно кто-то строчил там из пулемета. Браун встал и впустил Золтана. Ворон перелетел через комнату и угрюмо устроился в уголке.

— Нет музыкальней еды, — буркнул он.

После ужина стрелок предложил Брауну свой табак.

«Сейчас. Сейчас будут вопросы.»

Но Браун не задавал никаких вопросов. Он молча курил, глядя на догорающие угольки. В хижине стало заметно прохладнее.

— И не введи нас во искушение, — выдал Золтан. Неожиданно, пророчески.

Стрелок вздрогнул, словно в него выпалили из ружья. У него вдруг возникла уверенность, что все это иллюзия (не сон, нет — наваждение). Человек в черном сплел свои чары и пытается что-то сказать ему. При помощи столь бестолковых, сводящих с ума своей тупостью символов.

— Ты вообще бывал в Талле? — спросил он внезапно.

— Заходил, когда шел сюда. И потом еще один раз. Продал там кукурузу. В тот год был дождь. Минут пятнадцать лило, не меньше. Земля, веришь ли, словно раскрылась и поглотила всю воду. Уже через час все снова стало бело и сухо. Как всегда. Но кукуруза… Боже мой, кукуруза! Было видно, как она растет. Но это еще ничего. Ее было слышно , как будто дождь дал ей голос. Но голос безрадостный. Она, казалось, вздыхает и стонет, выбираясь из-под земли. — Он помолчал. — Зато уродилась на славу. Мне даже вроде как много было. Так что я взял и продал ее. Папаша Док предлагал, давай, мол, я продам, чего тебе-то таскаться. Но он бы меня обжулил. Вот я сам и пошел.

— Тебе там не понравилось?

— А меня там едва не убили, — сказал вдруг стрелок.

— Я убил человека. Которого коснулась десница Божья. Только то был не Бог, а человек в черном.

— Он заманил тебя в западню?

Они смотрели друг на друга сквозь мрак. Мгновение это, казалось, застыло в безысходной законченности.

«Сейчас будут вопросы.»

Но Брауну нечего было сказать. Он мусолил свою самокрутку, пока от нее не остался дымящийся чинарик, но когда стрелок похлопал по своему кисету, предлагая еще, Браун только мотнул головой.

Золтан встрепенулся, хотел вроде что-то сказать, но смолчал.

— А можно, я расскажу? — спросил стрелок.

Стрелок попытался найти слова, чтобы начать, но не сумел подобрать нужных слов.

— Мне надо отлить, — сказал он.

— Это вода. В кукурузу, ага?

Он поднялся по лестнице и вышел во тьму. Над головою сверкали звезды, — безумный рисунок на черном небе. В размеренном ритме вибрировал ветер. Моча пролилась на иссохшее кукурузное поле, выгнувшись шаткой дугою. Это он, человек в черном, — заманил его сюда. Быть может, Браун и есть человек в черном. Быть может…

Он отогнал от себя эти мысли. Он предвидел все возможности. Он сумел бы справиться с чем угодно, кроме одного: своего собственного безумия. Он вернулся обратно в хижину.

— Ну что, ты решил уже, наваждение я или нет? — явно забавляясь, спросил Браун.

Стрелок, испуганный, на мгновение застыл на крошечной лестничной площадке. Потом медленно сошел вниз и уселся.

— Так я начал про Талл.

— Его больше нет, — сказал стрелок. Слова как будто повисли в воздухе.

— Пустыня. Я так думаю, она в конце концов все задушит. Здесь ведь когда-то была дорога. Проезжая дорога, прямо через пустыню, ты знал об этом?

Стрелок закрыл глаза. В голове у него все плыло.

— Ты мне подсыпал какой-то дряни, — хрипло выдавил он.

— Нет. Ничего я не делал.

Стрелок осторожно приоткрыл глаза.

— Ты, пожалуй, не успокоишься, пока я не попрошу тебя рассказать, — сказал Браун. — Вот я и прошу. Ты мне расскажешь про Талл?

Стрелок нерешительно открыл рот и поразился: на сей раз слова пришли сами. Он заговорил. Поначалу — какими-то вялыми, невыразительными рывками, но фраза цеплялась за фразу, и постепенно рассказ его вылился в плавное, может быть, даже слегка монотонное повествование. В голове прояснилось. Какое-то странное возбуждение вдруг охватило его. Говорил стрелок долго, до поздней ночи. Браун слушал, не перебивая. И ворон тоже.

Он купил мула в Прайстауне, и, когда добрался до Талла, мул еще был полон сил. Солнце зашло час назад, но стрелок продолжал идти, ориентируясь поначалу на отблески городских огней в небе, а потом — на сверхъестественно чистые звуки кабацкого пианино, наигрывающего Эй, Джуд. Дорога заметно расширилась, как река, вбирающая в себя притоки.

Лес уже давно остался позади, сменившись уродливым и унылым пейзажем деревенской глубинки: безбрежные заброшенные поля, заросшие низким кустарником и тимофеевкой, жалкие лачуги, унылые, опустошенные поместья, хранимые сумрачными, словно бы погруженными в тяжкие думы особняками, где теперь, вероятно, бродили демоны; пустые покинутые хибары, откуда люди ушли либо сами, по собственной воле, либо что-то их вынудило уйти; редкую хижину удержавшегося поселенца выдавало разве что одинокое мерцание точечки света во тьме ночи, а когда день — угрюмое, явно вырождающееся семейство, молча трудившееся на своем поле. Здесь в основном сеяли кукурузу, но изредка попадались бобы и горох. Случалось даже, что какая-нибудь отощавшая коровенка тупо таращилась на стрелка сквозь прореху в ободранной ольховой изгороди. Четыре раза мимо проехали дилижансы: два — навстречу, два — в ту же сторону, что и стрелок. Эти, которые обогнали его, были почти пусты, а в тех, что катились в обратную сторону, к северному лесу, народу было побольше.

То был уродливый край. С тех пор, как стрелок покинул Прайстаун, дождь шел два раза, и оба раза — как будто нехотя. Даже трава-тимофеевка была желтой и как будто подавленной. Уродливый край. И никаких следов человека в черном. Но, возможно, он сел в дилижанс.

Дорога изогнулась. Сразу же за поворотом стрелок остановился, прикрикнув на мула, и поглядел вниз, на Талл. Городок расположился на дне круглой, как чашка, долины, — поддельный камушек в дешевой оправе. Кое-где горел свет, в основном все огни скучились там, где звучала музыка. Улиц, на первый взгляд, было четыре: три — под прямым углом к проезжему тракту, вроде как главной улице городка. Быть может, тут есть ресторанчик. Сомнительно, впрочем, но вдруг… стрелок снова прикрикнул на мула.

Теперь вдоль дороги стояли отдельные дома, но почти все, — по-прежнему, — пустые. Стрелок миновал крохотное кладбище. Заплесневелые, покосившиеся деревянные плиты давно утонули в буйно разросшейся бес-траве. Еще, наверное, пять сотен футов, и стрелок прошел мимо изжеванного указателя с надписью: ТАЛЛ.

Краска пооблупилась, так что разобрать надпись на указателе стало почти невозможно. Чуть подальше был еще один указатель, но стрелок так и не сумел прочитать, что там написано.

Дурашливый хор полупьяных голосов поднялся в последнем протяжном куплете Эй, Джуд, — «Наа-наа-наа наа-на-на-на… эй, Джуд…», — едва стрелок вступил в черту городка. Звук был мертвым, как гудение ветра в дупле прогнившего дерева. И лишь прозаическое бренчание кабацкого пианино удержало стрелка от серьезных раздумий о том, уж не вызвал ли человек в черном призраков, чтобы населить ими заброшенный город. Он улыбнулся подобной мысли.

На улицах были люди. Немного, но были. Три дамы, — все три в черных брюках и одинаковых матросских блузах, — прошли мимо стрелка по другой стороне дороги, подчеркнуто на него не глядя. Их лица, казалось, плыли над неразличимыми под просторной одеждой телами, точно громадные бейсбольные мячи, только мертвенно-бледные и с глазами. Мрачного вида старик в соломенной шляпе, крепко сидящей на самой макушке, наблюдал за ним со ступеней крыльца заколоченной бакалейной лавки. Худющий портной, занятый с поздним клиентом, на мгновение прервал работу и проводил стрелка взглядом; он даже приподнял лампу в окне, чтоб разглядеть получше. Стрелок кивнул. Ни портной, ни клиент не кивнули в ответ. Он буквально физически ощущал, как взгляды их впились в кобуры на ремнях, низко опоясывающих его бедра. Мальчишка, лет, должно быть, тринадцати, и подружка его перешли через улицу, помедлив лишь на секунду. Шаги их поднимали маленькие облачка пыли, зависающие в воздухе. Почти все фонари были разбиты. Горело лишь несколько, но их стекла давно потускнели от загустевшего масляного нагара. Была тут и платная конюшня. Должно быть, держалась она только тем, что через городок проходил маршрут рейсовых дилижансов. Сбоку от разверстой утробы конюшни трое мальчишек сидели, нахохлившись, вокруг расчерченного в пыли поля для шариков, и молча смолили самодельные папиросы из кукурузных обверток. Их длинные тени пролегли через дворик.

Стрелок провел мимо них мула и заглянул в сумрачные глубины конюшни. Единственная лампа еле-еле коптила. В ее жидком свете вздрагивала и плясала тень, — долговязый нескладный старик в комбинезоне на голое тело поддевал громадными вилами большие охапки сена и размашисто переваливал их на сеновал.

— Эй! — позвал стрелок.

Вилы дрогнули, и хозяин с раздражением обернулся.

Стрелок швырнул в полутьму золотой. Тяжелую, неровно обточенную по краям монету. Сверкнув, она зазвенела на старых, посыпанных сечкою досках.

Хозяин вышел вперед, наклонился, поднял монету и подозрительно покосился на стрелка. На мгновение взгляд его задержался на ружейных ремнях, и конюх кисло кивнул.

— Надолго думаешь его оставить?

— На ночь. Может, на две. А может, и больше.

— У меня нету сдачи.

— Кровавые денежки, — буркнул хозяин.

— Ничего. — Хозяин подхватил уздечку и повел мула в сарай.

— Оботри его хорошенько! — крикнул стрелок вдогонку. Старик даже не обернулся.

Стрелок вышел к мальчишкам, скорчившимся вокруг поля для шариков. Они наблюдали за всей перепалкой с каким-то презрительным интересом.

— Идет игра? — спросил стрелок, пытаясь завязать разговор.

— Вы, пижоны, здесь, что ли, живете? В городе?

Один из мальчишек вынул изо рта лихо скрученную папиросу из кукурузной обвертки, зажал в кулаке зеленый шарик, — кошачий глаз, — и пульнул его в круг на земле. Шарик ударил в «квакушку» и выбил ее за пределы поля. Парнишка поднял свой кошачий глаз и приготовился к новому «выстрелу».

— Тут есть где-нибудь ресторан? — спросил стрелок.

Один из них, самый младший, соизволил-таки поднять голову. Уголок его рта украшала здоровая блямба лихорадки, а глаза у мальчишки все еще были бесхитростны и простодушны. Он смотрел на стрелка с затаенным, словно бы льющимся через край удивлением. Так трогательно, так пугающе.

— Если надо пожрать, у Шеба бывает мясо. Бифштексы.

— Это в том кабаке?

Мальчик кивнул, но на этот раз ничего не сказал. Глаза его товарищей сделались вдруг колючими и враждебными.

Стрелок поднес руку к полям своей шляпы.

— Благодарствую. Было приятно узнать, что у кого-то еще в этом городе остались мозги, чтобы хоть что-то сказать.

Он прошествовал мимо, поднялся на дощатый настил и зашагал вниз по улице к заведению Шеба. За спиной у него прозвучал звонкий презрительный голос кого-то из тех, двоих. Совсем еще детский дискант:

— Травоед! И давно, интересно, ты дрючишь свою сестру, Чарли? Травоед!

У входа в кабак горели аж три керосиновых лампы, по одной с каждого боку и еще одна — прямо над дверьми, сильно смахивающими по форме на крылья летучей мыши. Пьяный хор, подвывающий Эй, Джуд уже выдохся, и пианино бренчало теперь какую-то другую, но тоже старинную песню. Голоса шелестели, словно рвущиеся нити. Стрелок на мгновение замешкался на пороге, заглянув внутрь. На полу — слой древесных опилок. У колченогих столов — плевательницы. Стойка — обычная доска, укрепленная на козлах для пилки дров. За нею — заляпанное зеркало, в котором отражался тапер, непременно сутулый на своей непременной вертящейся табуретке. Передняя панель пианино была снята, так что ничто не мешало обозревать, как деревянные молоточки скачут вверх-вниз, пока эта хитрая штука играет. Буфетчица. Светловолосая женщина в грязном голубом платье. Одна бретелька подколота английской булавкой. Посетителей человек этак шесть. Должно быть, все местные; скучковались они в глубине залы, где методично нажирались и равнодушно поигрывали в «Не зевай». Еще с полдюжины сгрудились у пианино. Еще четверо или пятеро — у стойки. И старик с всклокоченными седыми космами, повалившийся на столик у самых дверей. Стрелок вошел.

Головы повернулись, как на шарнирах. Взгляды уперлись в стрелка и его револьверы. На мгновение все затихло, вот только рассеянный тапер так и продолжал наяривать на своем пианино. А потом женщина за стойкой поморщилась, и все стало как прежде.

— Не зевай, — сказал кто-то из игроков в углу и побил червонную тройку четверкой пик, сбросив все свои карты. Тот, чья тройка ушла, смачно выругался, передал свою ставку, а следующий за ним стал сдавать карты по-новой.

Стрелок подошел к стойке вплотную.

— Это у вас подают бифштексы? — спросил он.

— А то. — Она смотрела ему прямо в глаза. Должно быть, когда-то, в начале, она была даже красива, но теперь лицо ее поистаскалось, а на лбу красовался лиловый изогнутый шрам. Она густо его запудривала, но нехитрая эта уловка не скрывала рубец, а скорей привлекала к нему внимание. — Только оно денег стоит.

— Представляю себе. Давай, значит, мне три бифштекса и пиво.

И снова — едва уловимый сдвиг во всей атмосфере. Три бифштекса. Рты наполнились слюною, языки впитали ее с неторопливым и сладострастным смаком. Три бифштекса.

— Это выйдет тебе в пять баксов. Вместе с пивом.

Стрелок выложил на стойку золотой.

Взгляды как будто прилипли к монете.

Прямо за стойкою, слева от зеркала, стояла жаровня с тлеющими углями. Буфетчица нырнула в какую-то маленькую комнатушку сразу же за жаровней и вернулась уже с куском мяса, уложенным на бумажке. Явно не щедрой рукой отрезав три жалких ломтя, она швырнула их на решетку жаровни. Поднявшийся запах сводил с ума. Стрелок, однако, стоял с равнодушным видом, осознавая, конечно, но как бы вскользь, чуть сбившийся ритм пианино, заминку в игре картежников, косые взгляды завсегдатаев.

Тот мужик, подбиравшийся к нему сзади, был уже на полпути к своей цели, когда стрелок увидел его отражение в зеркале. Почти совсем лысый мужик. Рука его судорожно сжимала рукоять огромного охотничьего ножа, прикрепленного к поясу на манер кобуры.

— Сядь на место, — спокойно сказал стрелок.

Лысый остановился. Его верхняя губа приподнялась, непроизвольно — как будто оскалился пес. На мгновение все замерло в тишине. А потом он вернулся к своему столику, и снова все стало, как прежде.

Пиво подали в здоровом стеклянном бокале, правда, надтреснутом.

— У меня нету сдачи, — вызывающе объявила буфетчица.

Она сердито кивнула, как будто эта демонстрация финансового благополучия, пусть даже и крайне выгодная для нее, неимоверно ее взбесила. Она, впрочем, взяла его золото, а еще через пару минут на мутной тарелке сомнительной чистоты появились бифштексы, так и не прожаренные по краям.

— А соль у вас есть?

Она извлекла из-под стойки солонку.

Он знал, конечно, что это — ложь, однако не стал настаивать. Лысый таращился на него своими синюшными глазами, руки его на растрескавшемся, выщербленном столе то сжимались в кулаки, то вновь разжимались. Ноздри раздувались в пульсирующем ровном ритме.

Спокойно, даже с какою-то вкрадчивой мягкостью, стрелок приступил к еде. Разрезая шмат мяса на маленькие кусочки, он вилкою отправлял их в рот, стараясь не думать о том, чем откармливали коровенку перед тем, как прирезать.

Он почти все доел и собирался уже заказать еще пива и свернуть папиросу, как вдруг чья-то рука легла ему на плечо.

Внезапно он осознал, что в зале опять стало тихо. Он буквально почувствовал, как напряжение сгустилось в воздухе. Стрелок обернулся. Его взгляд уперся в лицо старика, который спал у дверей, когда он вошел. Лицо это было ужасно. Запах бес-травы — как наплыв зловонного испарения. Глаза его, застывшие, жуткие, — широко распахнутые, сияющие глаза человека, который глядит, но не видит. Взгляд, направленный внутрь, в стерильный, выхолощенный ад неподвластных контролю сознания грез, выпущенных на свободу снов, что поднялись из вонючих трясин подсознания.

Женщина за стойкой издала слабый стон.

Растресканные губы скривились, раскрылись, обнажая зеленые, точно замшелые, зубы, и стрелок про себя подумал: «Он уже даже не курит ее. Он жует. Он и вправду жует ее».

И дальше: «Он же мертвый. Наверное, год как помер».

И потом еще: «Человек в черном».

Они смотрели друг на друга: стрелок и старик, перешагнувший уже грань безумия.

Он заговорил, и стрелок буквально опешил — к нему обращались Высоким Слогом!

— Сделай милость, потешь старика, стрелок. Не пожалей золотой. Один золотой — такая безделица.

Высокий Слог. В первый момент разум стрелка отказался его воспринять. Прошло столько лет, — Боже правый! — века прошли, тысячелетия; никакого Высокого Слога давно уже нет. Он — последний. Последний стрелок. Все остальные…

Ошеломленный, он сунул руку в нагрудный карман и достал золотую монету. Растресканная исцарапанная рука протянулась за нею, нежно погладила, подняла вверх так, чтобы в золоте отразилось маслянистое мерцание керосиновых ламп. Монета отбросила в полумрак сдержанный гордый отблеск: золотистый, багровый, кровавый.

— Ааааххххххх… — Невнятное выражение удовольствия. Пошатнувшись, старик развернулся и двинулся к своему столику, держа монету на уровне глаз. Вертел ее так и этак, бахвалясь.

Кабак быстро пустел. Двери, — крылья летучей мыши, — бешено хлопали, ходя ходуном. Тапер с треском захлопнул крышку своего инструмента и широченными шутовскими шагами вышел следом за остальными.

— Шеб! — Крикнула женщина ему вдогонку, голос ее — странная смесь страха и злобы. — Шеб, сейчас же вернись! Что за черт!

Старик тем временем вернулся за столик. Он крутанул золотую монету на выщербленной доске, полумертвые его глаза, не отрываясь, следили за нею, — завороженные, пустые. Когда монета остановилась, он крутанул ее еще раз, потом — еще, его веки отяжелели. Четвертый — и голова его упала на стол еще даже прежде, чем остановилась монета.

— Ну вот, — с тихим бешенством проговорила буфетчица. — Всех клиентов мне распугал. Доволен?

— Вернутся, куда они денутся, — отозвался стрелок.

— Но уж не сегодня.

— Кто он? — Стрелок указал на травоеда.

— А не пошел бы ты… — она предложила ему совершить технически неисполнимый акт мастурбации.

— Я должен знать, — терпеливо проговорил стрелок. — Он…

— Он так смешно говорил с тобой, — сказала она. — Норт в жизни так не говорил.

— Я ищу одного человека. Ты должна его знать.

Она уставилась на него, гнев ее остывал. Она словно что-то прикидывала про себя, а потом в глазах ее появился напряженный и влажный блеск, который стрелок уже видел не раз. Покосившееся строение что-то выскрипывало задумчиво про себя. Где-то истошно лаяла собака. Стрелок ждал. Она увидела, что он понял, и блеск сменился безысходностью, немым желанием, у которого не было голоса.

— Мою цену ты знаешь, — сказала она.

Он не сводил с нее глаз. В темноте шрама будет не видно. Ее тело не смогли подточить ни пустыня, ни песок, ни ежедневный тяжелый труд. Оно было вовсе не дряблым, — худым, подтянутым. И когда-то она была очень хорошенькой, может быть, даже красивой. Но это уже не имело значения. Даже если б в сухой и бесплодной черноте ее утробы копошились могильные черви, это бы все равно не имело значения. Все было предопределено.

Она закрыла руками лицо. В ней остались еще хоть какие-то соки, — чтобы заплакать, хватило.

— Не смотри! Не надо так на меня смотреть! Это нечестно!

— Прости, — сказал стрелок. — Я не хотел.

— Вы все не хотите! — выкрикнула она ему в лицо.

Она плакала, не отнимая рук от лица. Ему нравилось, что она закрывает лицо руками. Не из-за шрама, нет, просто это как бы возвращало ей если не девственность, то какую-то девическую стыдливость. Булавка, что держала бретельку, тускло поблескивала в масляном свете ламп.

— Погаси свет и запри дверь. Он ничего не утащит?

— Нет, — прошептала она.

— Тогда гаси свет.

Она так и не убрала рук с лица, пока не зашла ему за спину. Она тушила коптящие лампы, одну за другой, — подкрутив фитиль, задувала пламя. А потом, в темноте, она взяла его за руку. И рука была теплой. Она увела его вверх по ступеням. Там не было света, и было не нужно скрывать свое совокупление.

Он свернул папиросы во тьме, раскурил обе и отдал одну ей. Комната хранила еще ее запах, — запах сирени, свежий и трогательный. Запах пустыни давил его, перекрывал. Как запах моря. Стрелок понял вдруг: он боится пустыни, что ждала его впереди.

— Его кличут Норт, — сказала она. Даже теперь голос ее не смягчился. — Просто Норт. Он умер.

Стрелок молча ждал продолжения.

— Его коснулась десница Божья.

— Я ни разу не видел Его.

— Сколько я себя помню, он все время был здесь… Норт, я имею в виду, не Бог. — Она хрипло расхохоталась во тьме. — Одно время он подрабатывал золотарем. Запил. Начал нюхать траву. Потом — курить ее. Дети стали за ним таскаться, проходу ему не давали, собак науськивали. У него были такие зеленые старые шаровары, и от них жутко воняло. Ты понимаешь?

— Он начал жевать ее. Под конец уже просто сидел тут и вообще ничего не ел. В душе-то он, может быть, был королем. Детишки, наверное, были его шутами, собаки — принцессами.

— Помер он тут, в аккурат на пороге. Плелся себе по улице, сапогами своими шлепал… сапоги-то саперские были, носи их — не сносишь… ну и детишки, как водится, по пятам, и собаки. Видок у него был еще тот! Как вот вешалки, что из проволоки, собрать и скрутить их все вместе. В глазах у него словно адов огонь горел, а он еще ухмылялся. Такой, знаешь, оскал… малышня вырезает похожие рожи на тыквах в Канун Всех Святых. А уж несло от него! И грязью, и гнилью, и травкой. Она, знаешь, стекала по углам рта, точно зеленая кровь. Я так думаю, он собирался войти и послушать, как Шеб играет. И буквально уже на пороге встал вдруг, голову вскинул. Я его видела, но подумала, что он дилижанс услышал, хотя не время-то было для дилижанса. А потом его вырвало, черным таким, с кровью. Лезло все через эту его ухмылку, точно вода сточная через решетку. А уж воняло… лучше с ума сойти, право слово. Он вскинул руки и как отключился. Просто упал и все. Так и умер с этой ухмылкою на лице. В своей же блевотине.

Ее била дрожь. Ветер снаружи по-прежнему выл заунывно, не переставая. Где-то хлопала дверь, далеко-далеко, — словно пригрезившийся во сне звук. В стене копошились мыши. Наверное, это — единственное во всем городке преуспевающее заведение, раз уж мышам есть тут, чем поживиться, — подумал стрелок, но как-то лениво. Мысль просто скользнула по краю сознания. Он положил руку ей на живот, этой женщине. Она вздрогнула, потом расслабилась.

— Человек в черном, — сказал стрелок.

— Ты ведь не отстанешь, пока я тебе не расскажу?!

— Ладно уж. Расскажу. — Она обхватила его руку обеими руками. И рассказала все.

Он заявился под вечер, в тот день, когда умер Норт, и ветер разбушевался, разнося пылью верхний слой почвы: взметал в воздух песчаную пелену, вырывал с корнем еще недозревшую кукурузу. Кеннерли запер конюшню, повесив на двери висячий замок, торговцы, державшие лавки, закрыли ставнями окна и заложили их досками. Небо было желтым, цвета заскорузлого сыра, и облака неслись в небе, как будто там, в безбрежных просторах пустыни, над которой они только-только промчались, они видели что-то такое, что их напугало.

Приехал он в дребезжащей повозке. Ее парусиновый верх громко хлопал на продувном ветру. За ним наблюдали, как он въезжал в городок, и старик Кеннерли, который лежал у окна, сжимая одною рукою бутылку, другою — распутную горячую плоть, а именно левую грудь своей второй дочки, решил не открывать, если тот постучит. Как будто его, Кеннерли, нету дома.

Но человек в черном проехал мимо, не поворотив гнедого, который тянул его на ходу разваливающуюся повозку. Колеса вращались, взбивая пыль, и ветер жадно хватал ее, унося прочь. Должно быть, он был священником или монахом: облаченный в черную сутану, запорошенную пылью, с широким капюшоном, покрывавшим всю голову и скрывавшим лицо. Сутана развевалась и хлопала на ветру. Из-под полы торчали квадратные носки тяжелых сапог с крупными пряжками.

Остановился он у заведения Шеба. Там же и привязал коня, который, пофыркивая, свесил голову и принялся тыкаться носом в землю. Развязав веревку, скреплявшую парусину на задке повозки, он вытащил старый потертый дорожный мешок, закинул его за плечо и вошел, распахнув створки дверей, исполненные в виде крыльев летучей мыши.

Элис уставилась на него с нескрываемым любопытством, но больше никто не заметил, как он вошел. Все изрядно укушались. Шеб наигрывал методистские гимны в рваном ритме рэгтайма. Убеленные сединами лоботрясы, которые подтянулись в тот день пораньше, чтобы переждать бурю и помянуть в бозе почившего Норта, уже охрипли от громкого пения. Шеб, упившийся вдрызг, опьяненный к тому же сознанием того, что сам он еще не откинул копыта, играл с каким-то неистовым пылом. Пальцы так и летали по клавишам.

Хриплые вопли не перекрывали воя ветра снаружи, но иной раз казалось, что гул человеческих голосов бросает ему дерзкий вызов. Пристроившись в уголке, Закари закинул юбки Эми Фельдон ей на голову и рисовал у нее на коленях знаки Зодиака. Еще несколько женщин ходили, что называется, по рукам. Похоже, все пребывали в каком-то горячечном возбуждении. Но мутный свет затененного бурей дня, проникавшей сквозь створки входной двери, казалось, смеется над ними.

Норта положили в центре зала на двух сдвинутых вместе столах. Носки его сапог образовали таинственную букву «V». Нижняя челюсть отвисла в вялой усмешке, хотя кто-то все-таки удосужился закрыть ему глаза и положить на них по монетке. В руки, сложенные на груди, вставили пучок бес-травы. Воняло от Норта ужасно. Как ядовитыми испарениями.

Человек в черном снял капюшон и подошел к стойке. Элис молча наблюдала за ним, ощущая тревогу пополам со знакомым, сокрытым в самых глубинах ее естества желанием. Он не носил никаких отличительных знаков духовного сана, хотя само по себе это еще ничего не значило.

— Виски, — сказал он. Голос его был приятным и мягким. — Только хорошего виски.

Она пошарила под прилавком и достала бутылку «Стар». Она могла бы всучить ему местной сивухи, выдав ее за лучшее, что у них есть, однако делать этого не стала. Пока она наливала ему, человек в черном не отрываясь смотрел на нее. У него были большие, как будто светящиеся изнутри глаза. Было слишком темно, чтобы точно определить их цвет. Ее желание все нарастало. Пьяные вопли и выкрики не умолкали ни на мгновение. Шеб, никудышный кастрат, играл о солдатах Христа, и кто-то уговорил тетушку Милли спеть. Ее голос, скрипучий, противный, врезался в пьяный гул голосов, точно топор с тупым лезвием в череп теленка на бойне.

Она пошла принимать заказ, возмущенная и немного обиженная молчанием незнакомца, возмущенная взглядом его странных глаз непонятного цвета и своим неугомонным жжением в паху. Она боялась своих желаний. Они были капризны. И не подчинялись ей. Желания эти могли быть симптомом некоторых изменений, а те в свою очередь — признаком надвигающейся уже старости, того состояния, которое в Талле всегда было кратким и горьким, как зимний закат.

Бочонок с пивом уже опустел. Она вскрыла еще один. Уж лучше все сделать самой, чем просить Шеба. Конечно, он прибежит, как пес, которым, собственно, он и был — псом, прибежит по первому зову, и либо прищемит себе пальцы, либо прольет все пиво. Пока она занималась с бочонком, незнакомец смотрел на нее. Она чувствовала его взгляд.

— Много у вас тут народу, — сказал он, когда она возвратилась за стойку. Он еще не притронулся к своему виски, а просто катал стакан между ладонями, чтобы согреть.

— Поминки, — сказала она.

— Я заметил покойного.

— Никчемные люди, — сказала она со внезапною ненавистью. — Они все никчемные люди.

— Это их возбуждает. Он умер. Они — еще нет.

— Они смеялись над ним при жизни. Они не должны издеваться над ним и теперь. Это неправильно. Это… — Она запнулась, не зная, как выразить, что это и как это мерзко.

— Да! А что еще у него было в жизни?

В тоне ее явственно слышалось обвинение, но он не отвел глаз, и она вдруг почувствовала, как кровь прилила ей к лицу.

— Простите. Вы, наверное, священник? Вам, должно быть, противно все это?

— Я не священник и мне не противно. — Одним глотком он осушил стакан виски и даже не сморщился. — Еще, пожалуйста.

— Сначала мне бы хотелось увидеть, какого цвета у вас наличность. Простите за бедность речи.

— Нет надобности извиняться.

Он выложил на прилавок серебряную монету, толстую с одного конца и потоньше — с другого, и она сказала, как скажет потом:

— У меня нету сдачи.

Он лишь мотнул головой и с рассеянным видом глядел на стакан, пока она наливала.

— Вы у нас только проездом? — спросила она.

Он долго молчал, и она собралась уже повторить свой вопрос, как вдруг он раздраженно тряхнул головой.

— Не надо сейчас говорить банальностей. В присутствие смерти.

Она отпрянула, обиженная и пораженная. Он, должно быть, солгал, когда сказал ей, что он — не священник. Солгал, чтобы ее испытать. Такова была ее первая мысль.

— Он тебе нравился, — произнес незнакомец этаким категоричным тоном. — Правда?

— Кто? Норт? — Она рассмеялась, прикинувшись раздраженной, чтобы скрыть смущение. — Я думаю, что вам лучше…

— Ты — добрая, и сейчас ты немного напугана, — продолжал он. — А он жевал травку. Заглядывал с черного хода в ад. И вот он — смотри. И дверь за ним даже успели захлопнуть, а ты думаешь, будто ее не откроют, дверь, пока не придет твое время переступить тот порог, верно?

— Мишту Нортон. Он мертв, — с неожиданной злобою вымолвил человек в черном. — Мертв как и всякий. Как ты. Как все вы.

В душе у нее поднималась холодная дрожь отвращения, но от низа живота по-прежнему исходило тепло.

— Все в порядке, — сказал он мягко. — Все в полном порядке. Подожди. Просто подожди и увидишь.

Глаза у него — голубые. Как-то вдруг в голове у нее стало легко, словно она приняла дурманящего снадобья.

— Видишь? — спросил он. — Ты видишь?

Она тупо кивнула, и он рассмеялся — звонким, сильным и чистым смехом. Все как один обернулись к нему. Он обвел взглядом зал, внезапно сделавшись центром внимания как по какому-то неведомому волшебству. Тетушка Милли запнулась и замолчала, только отзвук высокой скрипучей ноты еще дрожал, растекаясь в воздухе. Шеб сбился с ритма и остановился. Все с беспокойством уставились на чужака. Снаружи по стенам строения шуршал песок.

Тишина затянулась. У Элис перехватило дыхание — оно как будто застряло в горле. Она опустила глаза и увидела вдруг, что обеими руками сжимает живот под стойкой. Они все смотрели на него. Он — на них. Потом он опять рассмеялся этим сильным свободным смехом. Только никто не хотел смеяться вместе с ним.

— Я покажу вам чудо! — выкрикнул он. Но они лишь смотрели во все глаза, как смотрят послушные дети на фокусника — только дети, которые уже выросли для того, чтобы верить в его чудеса.

Человек в черном рывком подался вперед, и тетушка Милли отшатнулась от него. Он свирепо оскалился и шлепнул ее по широкому пузу. Она издала какой-то хриплый всхлип, неожиданно для себя, и человек в черном запрокинул голову.

— Так лучше, правда?

Тетушка Милли всхлипнула еще раз, потом вдруг разрыдалась и не разбирая дороги бросилась за порог. Все остальные молча смотрели ей вслед. Буря начиналась уже по-настоящему: тени мчались друг за другом, вздымаясь и опадая на белой циклораме небес. Какой-то мужчина, застывший у пианино с позабытой кружкою пива в руке, издал хриплый тяжелый стон.

Человек в черном встал перед Нортом, глядя на него сверху вниз и ухмыляясь. Ветер выл и вопил снаружи. Что-то тяжелое и большое ударилось в стену таверны и отскочило прочь. Один из мужчин, что стояли у стойки, неожиданно встрепенулся и вышел на улицу нетвердою заплетающейся походкой, в чем-то даже гротескной. Очередью внезапных сухих раскатов прогрохотал гром.

— Хорошо, — человек в черном осклабился. — Замечательно. Что ж, приступим.

Старательно целясь, он принялся плевать Норту в лицо. Слюна заблестела на лбу у покойного, стекая жемчужными каплями по крючковатому носу.

Руки Элис под стойкою заработали еще быстрее.

Шеб, неотесанная деревенщина, расхохотался, да так, что аж согнулся пополам. Он поперхнулся и начал кашлять, отхаркивая липкие комки мокроты. Человек в черном одобрительно рыкнул и постучал его по спине. Шеб ухмыльнулся, сверкнув золотым зубом.

Кое-кто убежал. Остальные сгрудились вокруг Норта. Теперь уже все лицо его, сморщенная шея, прикрытая дряблою складкой второго подбородка, и верх груди блестели от жидкости — такой драгоценной в этом засушливом краю. А потом все застыло. Как по команде. Слышалось только дыхание, тяжелое, хриплое.

Человек в черном внезапно подался вперед и, согнувшись, перелетел через труп, описав дугу в воздухе. Это было красиво, как всплеск воды. Он приземлился на руки, с разворота встал на ноги, потом ухмыльнулся и прыгнул обратно. Кто-то из зрителей, забывшись, захлопал в ладоши, но тут же попятился, выпучив в ужасе глаза. Зажав рукой рот, он рванулся к дверям.

Норт шевельнулся, когда человек в черном перелетел через него в третий раз.

По рядам зрителей побежал ропот. Один только вздох, и все вновь затихло. Человек в черном завыл, запрокинул голову. Его грудь вздымалась в частом поверхностном ритме, как бы вкачивая в себя воздух. Все быстрее и быстрее становились его прыжки — он буквально переливался над телом Норта, как вода из стакана в стакан. В глухой тишине слышался только рвущийся скрежет его дыхания и гул набирающей силу бури.

Норт втянул в себя воздух. Сухой, глубокий вдох. Руки его затряслись и принялись колотить по столу. Шеб с визгом выбежал за порог. Следом за ним убежала одна из женщин.

Человек в черном перелетел еще раз. Второй, третий. Теперь у Норта дрожало все тело: тряслось, извивалось и корчилось. Гнилостный запах, смешанный с благоуханием экскрементов, вздымался удушающими волнами. Глаза Норта открылись.

Элис почувствовала, как ноги сами уносят ее назад. Отступая, она уперлась спиною в зеркало. Оно задрожало, и ее вдруг охватила слепая паника. Ее всю трясло.

— Это тебе от меня, — тяжело дыша, окликнул ее человек в черном. — Можешь теперь спать спокойно. Даже такое преодолимо. Хотя это… так… черт подери… смешно!

И он опять рассмеялся. Хохот замер, когда она опрометью бросилась вверх по лестнице и остановилась только тогда, когда захлопнула и заперла за собою дверь.

Привалившись к стене за закрытою дверью, она опустилась на корточки и захихикала, раскачиваясь взад-вперед. Смех ее обратился пронзительным воем и утонул в воплях ветра.

А из бара внизу Норт с рассеянным видом вышел на улицу, в бурю, чтобы сорвать себе травки. Человек в черном — единственный оставшийся посетитель — проводил его взглядом, по-прежнему ухмыляясь.

Когда, уже вечером, она заставила себя спуститься вниз с зажженною лампой в одной руке и увесистым поленом — в другой, человек в черном уже ушел. Не было и повозки. Зато Норт как ни в чем не бывало сидел за столиком у дверей, словно бы никогда и не отлучался. От него пахло травкой, хотя и не так сильно, как того можно было ожидать.

Он взглянул на нее и несмело улыбнулся.

Она опустила полено и принялась зажигать лампы, стараясь не поворачиваться к нему спиною.

— Меня коснулась десница Божия, — сказал он чуть погодя. — Я больше уже никогда не умру. Он так сказал. Он обещал.

— Хорошо тебе, Норт.

Лучина выпала из дрожащих ее пальцев, и она нагнулась поднять ее.

— Я, знаешь, хочу прекратить жевать эту траву, — сказал он. — Как-то оно мне не в радость уже. Как-то негоже, чтобы человек, которого коснулась десница Божия, жевал зелье.

— Ну так возьми тогда и прекрати. Тебе что мешает?

Она вдруг озлобилась, и злоба эта помогла ей снова увидеть в нем человека, а не какое-то адское существо, чудом вызванное к жизни. Перед ней был обычный мужик, грустный и полупьяный, с видом пристыженным и достойным презрения. Она больше уже не боялась его.

— Меня ломает, — сказал он ей. — И я хочу ее, травки. Я не могу уже остановиться. Элли, ты всегда была так добра ко мне… — он вдруг заплакал. — Я не могу даже перестать мочиться в штаны.

Она подошла к его столику и нерешительно остановилась.

— Он мог сделать так, — чтобы я не хотел ее, — выдавил он сквозь слезы. — Он мог это сделать, если уж он сумел оживить меня. Я не жалуюсь, нет… Не хочу жаловаться… — Затравленно оглядевшись по сторонам, он прошептал: — Он грозился убить меня, если я стану жаловаться.

— Может быть, он пошутил. У него, кажется, своеобразное чувство юмора.

Норт достал из-за пазухи свой кисет и извлек пригоршню бес-травы. Она безотчетно ударила его по руке и, испугавшись, тут же отдернула руку.

— Я ничего не могу поделать, Элли. Я не могу… — Неуклюжим движением он опять запустил руку в кисет. Она могла бы остановить его, но не стала этого делать. Она отошла от него и вновь принялась зажигать лампы, усталая до смерти, хотя вечер едва начался. Но в тот вечер никто не пришел — только старик Кеннерли, который все пропустил. Он как будто и не удивился, увидев Норта. Заказал пива, спросил, где Шеб, и облапал ее. Назавтра все было почти как всегда, только что ребятишки не бегали по пятам за Нортом. А еще через день все пошло как обычно, и издевки и улюлюкание возобновились. Все вернулось на круги своя. Детишки собрали вырванную бурей кукурузу и через неделю после воскрешения Норта сожгли ее посреди главной улицы. Костер вспыхнул ярко и весело, и почти все завсегдатаи пивнушки вышли, пошатываясь, поглазеть на него. Они были похожи на первобытных людей, дивящихся на огонь. Их лица, казалось, плыли между пляшущим пламенем и сиянием неба, как будто присыпанного колотым льдом. Наблюдая за ними, Элли вдруг ощутила какую-то мимолетную безысходность. Печальные времена наступили в мире. Все распадается по частям. И нет на свете такого клея, который бы склеил распавшийся мир. Она в жизни не видела океана. И уже никогда не увидит.

— Если бы у меня было мужество, — пробормотала она. — Было бы мужество, мужество…

На звук ее голоса Норт поднял голову и улыбнулся. Пустою улыбкой из ада. У нее не было мужества. Только стойка бара и шрам.

Костер выгорел быстро. Ее клиенты вернулись в пивную. Она принялась методично вливать в себя виски «Стар» и к полуночи напилась в стельку.

Она закончила свой рассказ, и когда стрелок сразу же не отозвался, она подумала, что он уснул, не дослушав ее. Она уже и сама начала засыпать, как вдруг он спросил:

— Да. Это все. Уже очень поздно.

Он свернул себе еще одну папиросу.

— Не сори табаком у меня в кровати, — сказала она. Резче, чем ей бы хотелось.

Опять — тишина. Лишь огонек папиросы мерцал в темноте.

— Утром ты уйдешь, — хмуро проговорила она.

— Наверное. Здесь, мне кажется, он мне подстроил ловушку.

— Не уходи, — сказала она.

Он повернулся на бок, спиною к ней, но она все же была спокойна. Он останется. Она задремала.

Уже засыпая, она снова подумала о том, как странно Норт обратился к нему, как чудно он говорил. Она ни разу не видела, чтобы он выражал хоть какие-то чувства — ни до того, ни после. Он молчал даже тогда, когда занимался любовью, и лишь под конец его дыхание участилось и замерло на миг. Он был точно какое-то существо из волшебной сказки или из мифа, последний из своего племени — в мире, который пишет теперь последнюю страницу своей истории. Но это уже не имело значения. Он останется. На время. У нее будет время подумать об этом завтра. Или послезавтра. Она уснула.

Утром она сварила ему овсянку, которую он съел молча. Он сосредоточенно поглощал ложку за ложкой, не думая даже об Элис, вряд ли вообще ее замечая. Он знал: ему нужно идти. С каждою лишней минутой, которую проводил он здесь, человек в черном уходил все дальше и дальше. Возможно, уже — вглубь пустыни. До сих пор он неуклонно продвигался на юг.

— У тебя есть карта? — спросил он внезапно, подняв глаза.

— Нашего городка? — рассмеялась она. — Он слишком мал, чтобы нужна была карта.

— Нет. Страны к югу отсюда.

Ее улыбка увяла.

— Там пустыня. Просто пустыня. Я думала, ты останешься. Ненадолго.

— А что за пустыней?

— Откуда мне знать? Еще никто ее не перешел. Никто даже и не пытался, сколько я себя помню. — Она вытерла руки о фартук, взяла прихватки и, сняв с огня ушат кипящей воды, перелила ее в раковину. Вода разбрызгалась и пахнула паром.

— Ты куда? — Голос ее выдал навязчивый страх, и она сама на себя рассердилась за это.

— На конюшню. Если кто-то и знает, так это конюх. — Он положил руки ей на плечи. Они были теплыми, его руки. — И распоряжусь еще насчет мула. Если я соберусь здесь у вас задержаться, тогда нужно, чтобы о нем позаботились. Пока я не отправлюсь дальше.

Но не теперь. Она подняла глаза.

— Ты с этим Кеннерли поосторожней. Он скорее всего ни черта не знает, зато будет выдумывать всякие небылицы.

Когда он ушел, она повернулась к раковине с посудой, чувствуя, как по щекам текут слезы — горячие слезы благодарности.

Кеннерли был неприятен во всех отношениях. Беззубый старик, обремененный, что называется, дочерями. Две девчушки-подростка пялились на стрелка из пыльного полумрака конюшни. Малышка едва ли не грудного возраста счастливо пускала слюни, сидя прямо в грязи. Взрослая уже девица, блондинистая, чувственная, неопрятная, качала воду из скрипучей колонки во дворе у конюшни, поглядывая на стрелка с этаким развязным любопытством.

Конюх встретил его на полпути между улицей и входом в стойла. Манеры его представляли собой нечто среднее между открытой враждебностью и боязливым подхалимажем — как у дворняги, которую часто пинают ногами.

— Уж мы за ним смотрим как надо, — объявил он сходу, и не успел стрелок даже ответить, как старик вдруг повернулся к дочери: — Иди в дом, Суби! Немедленно убирайся, кому сказал!

С угрюмым видом подхватив ведро, Суби поплелась к хибаре, пристроенной прямо к конюшне.

— Это ты о моем муле? — спросил стрелок.

— Да, сэр, о нем. Давненько не видел я мулов. Было время, куда их девать, не знали, а потом мир взял да и сдвинулся. И куда все подевалось? Осталась только скотина рогатая да почтовые лошади… Суби, я тебя выпорю, богом клянусь!

— Я не кусаюсь, — любезно заметил стрелок.

Кеннерли подобострастно съежился.

— Дело не в вас. Нет, сэр, не в вас. — Он осклабился. — Просто она от природы немного тронутая. Может таких чертей задать — не обрадуешься. Дикарка. Бешеная. — Глаза его потемнели. — Грядет Конец Света, мистер. Последний Час. Вы же знаете, как там в Писании: дети не подчинятся родительской воле, мор настанет и язва, и унесут жизни многих.

Стрелок кивнул, потом указал на юг.

Кеннерли дружелюбно ухмыльнулся, обнажая остатки пожелтевших зубов.

— Поселенцы. Травка. Пустыня. Чего же еще? — Он гоготнул и смерил стрелка прохладным взглядом.

— А большая пустыня?

— Большая. — Кеннерли старательно напустил на себя серьезный вид. — Может, миль триста. А то и вся тысяча. Не скажу точно, мистер. Там нет ничего. Разве что бес-трава да еще, может, демоны. Туда ушел тот, другой, парень. Который вылечил Норти, когда тот приболел.

— Приболел? Я слышал, он умер.

Кеннерли продолжал ухмыляться.

— Ну… может быть. Но ведь мы с вами взрослые люди.

— Однако ты веришь в демонов.

Кеннерли вдруг смутился.

— Это другое дело.

Стрелок снял шляпу и вытер вспотевший лоб. Солнце жарило, припекая все сильнее. Но Кеннерли как будто этого не замечал. В тощей тени у стены конюшни малышка с серьезным видом размазывала по мордашке грязь.

— А что за пустыней, случайно, не знаешь?

Кеннерли пожал плечами.

— Что-то, наверное, есть. Лет пятьдесят назад туда ходил рейсовый экипаж. Папаша мой мне рассказывал. Говорил, что там горы. Кое-кто говорит — океан… зеленый такой океан с чудовищами. А еще говорят, будто там конец света. Что там нет ничего, только слепящий свет и лик Божий с разверстым ртом. И что Бог пожирает любого, кому случится туда забрести.

— Чушь собачья, — коротко бросил стрелок.

— Вот и я говорю, — с радостью согласился Кеннерли, снова согнувшись в подобострастной позе. Ненавидя, боясь, стараясь угодить.

— Ты там приглядывай за моим мулом.

Стрелок швырнул Кеннерли еще одну монету, которую тот поймал на лету.

— Само собой. Думаете задержаться у нас ненадолго?

— Эта Элли может быть даже миленькой, если захочет, верно?

— Ты что-то сказал? — рассеянно переспросил стрелок.

Глаза Кеннерли налились внезапным ужасом — как две луны, встающие над горизонтом.

— Нет, сэр, ни слова. Прошу прощения, если что сорвалось. — Тут он увидел, как Суби высунулась из окна, и набросился на нее: — Я тебя точно выпорю, сучья ты морда! Богом клянусь! Я тебя…

Стрелок пошел прочь, зная, что Кеннерли глядит ему вслед и что если он сейчас повернется, то прочтет у конюха на лице его истинные, неприкрытые чувства. Ну и Бог с ним. Было жарко. Единственное, что он доподлинно знал о пустыне, это то, что она большая. И не все еще было сделано здесь, в этом городе. Еще не все.

Они лежали в постели, когда Шеб пинком распахнул дверь и влетел к ним с ножом.

Прошло уже четыре дня, и они промелькнули как будто в каком-то тумане. Он ел. Спал. Трахался с Элли. Он обнаружил, что она играет на скрипке, и уговорил ее сыграть для него. Она сидела в профиль к нему у окна, омываемая молочным светом зари, и что-то наигрывала, запинаясь. У нее вышло бы вполне сносно, если б она занималась побольше. Он вдруг почувствовал какую-то тягу к ней, нарастающую, но как-то странно отрешенную, и подумал, что, может быть, это и есть ловушка, которую устроил ему человек в черном. Он читал старые истрепанные журналы с выцветшими картинками. Он ни о чем не задумывался.

Он даже не слышал, как низкорослый тапер поднимался по лестнице — рефлексы его притупились. Но сейчас ему было уже все равно, хотя в другом месте, в другое время он бы, наверное, не на шутку перепугался.

Элли уже разделась и лежала, прикрывшись только до пояса простыней. Они как раз собирались заняться любовью.

— Пожалуйста, — шептала она. — Как в тот раз. Я хочу так, хочу…

Дверь распахнулась с треском, и к ним ворвался коротышка-тапёр, смешно так поднимая ноги, вывернутые коленями внутрь. Элли не закричала, хотя у Шеба был восьмидюймовый мясницкий нож. Шеб что-то такое булькал, громко и неразборчиво, словно какой-нибудь бедолага, которого топят в бадье с жидкой грязью. Брызжа при этом слюной. Он с размаху опустил нож, схватившись обеими руками за рукоять. Стрелок перехватил его запястья и резко вывернул. Нож вылетел. Шеб пронзительно завизжал — словно дверь провернулась на ржавых петлях. Руки дернулись неестественно, как у куклы-марионетки, обе — сломанные в запястьях. Ветер ударил песком в окно. В мутном и чуть кривоватом зеркале на стене отражалась вся комната.

— Она была моей! — разрыдался Шеб. — Сперва она была моей! Моей!

Элли поглядела на него и встала с кровати, набросив халат. На мгновение стрелок испытал даже сочувствие к этому человеку, потерявшему все, что когда-то принадлежало ему. Просто маленький человечек. Выхолощенный импотент.

— Это из-за тебя, — рыдал Шеб. — Только из-за тебя, Элли. Ты была первой, и это все ты. Я… о Боже, Боже милостивый… — Слова растворились в этаком пароксизме неразборчивых всхлипов, обернувшихся потоком слез. Он раскачивался взад-вперед, прижимая к животу свои сломанные запястья.

— Ну тише. Тише. Дай я посмотрю. — Она опустилась перед ним на колени. — Сломаны. Шеб, какой же ты идиот. Ты ж никогда не был сильным или ты, может, об этом не знал? — Она помогла ему стать на ноги. Он попытался спрятать лицо в ладонях, но руки не подчинились ему. Он плакал в открытую. — Давай сядем за стол и я посмотрю, что там можно сделать.

Она усадила его за стол и наложила ему на запястья шины из щепок, предназначенных для растопки. Он плакал тихонько, безвольно. И ушел, не оглядываясь.

Она вернулась в постель.

— Так на чем мы с тобой остановились?

Она отозвалась терпеливо:

— Ведь ты знал об этом. Здесь уже ничего не поделаешь. Так чего же тебе еще? — Она прикоснулась к его плечу. — Кроме того, что я рада, что ты такой сильный.

— Не сейчас. — Голос его звучал глухо.

— Я могу сделать тебя сильнее…

— Нет, — сказал он. — Ты не можешь.

Следующим вечером бар был закрыт. В Талле был выходной — что-то вроде священного дня отдохновения местного значения. Стрелок отправился в крохотную покосившуюся церквушку неподалеку от кладбища, а Элли осталась в пивной — протирать столы сильным дезинфицирующим раствором и мыть стекла керосиновых ламп в мыльной воде.

На землю спустились странные, багряного цвета сумерки, и церквушка, освещенная изнутри, походила на горящую топку, если смотреть на нее с дороги.

— Я не пойду, — коротко объяснила Элис. — Эта дама, которая там проповедует, у нее не религия, а отрава. Пусть к ней туда ходят почтенные горожане.

Он встал в вестибюле, укрывшись в тени, и заглянул вовнутрь. Скамей в помещении не было, и прихожане стояли. (Он разглядел Кеннерли и все его многочисленное семейство; Кастнера, владельца единственной в городке убогонькой галантерейной лавки, и его костлявую супружницу; кое-кого из завсегдатаев бара, нескольких «городских» женщин, которых он раньше не видел, и — что удивительно — Шеба.) Они нестройно тянули какой-то гимн, a capella. Стрелок с изумлением взирал на толстуху необъятных размеров, что стояла за кафедрой. Элли ему говорила: «Она живет уединенно, ни с кем почти не встречается. Только по воскресеньям вылазит на свет, чтоб отслужить службу адскому пламени. Зовут ее Сильвия Питтстон. Она не в своем уме, но она знает, чем их пронять. А им это нравится. И вполне их устраивает.»

Ни одно, даже самое смелое, описание этой женщины, наверное, все равно не соответствовало бы действительности. Груди как земляные валы. Могучая колонна — шея, увенчанная одутловатою бледной луною лица, на котором сверкали глаза, такие темные и огромные, что они казались бездонными озерами. Роскошные темно-каштановые волосы, скрученные на затылке небрежным разваливающимся узлом и закрепленные заколкой размером с небольшой вертел для мяса. Платье ее было пошито, похоже, из мешковины. В громадных, как горбыли, ручищах она держала псалтырь. Кожа ее была чистой и гладкой, цвета свежих сливок. Стрелок подумал, что она весит, наверное, фунтов триста. Внезапно его обуяло желание — жгучая похоть. Его аж затрясло. Он поспешил отвернуться.

Последняя нота последней строфы замерла. Раздалось шарканье ног и покашливание.

Она ждала. Когда они успокоились, она протянула к ним руки, как бы благословляя всю паству. Это был жест, пробуждающий давно позабытые чувства.

— Любезные братья и сестры мои во Христе!

От ее слов веяло чем-то неуловимо знакомым. На мгновение стрелка захватило странное чувство, в котором тоска по былому мешалась со страхом, и все прошивало какое-то жуткое ощущение deja vu. Он подумал: я это видел уже, во сне. Но когда? Он тряхнул головой, прогоняя это свербящее чувство. Прихожане — человек двадцать пять — замерли в гробовом молчании.

— Сегодня будем мы говорить о Нечистом.

Ее голос был сладок и мелодичен — выразительное, хорошо поставленное сопрано.

Слабый ропот прошел по рядам прихожан.

— У меня ощущение, — задумчиво вымолвила Сильвия Питтстон, — ощущение такое, как будто я знаю их лично. Всех, о ком говорится в Писании. Только за последние пять лет я зачитала до дыр пять Библий, и еще множество — до того. Я люблю эту Книгу. Я люблю тех, кто в ней действует. Рука об руку с Даниилом вступала я в ров со львами. Я стояла рядом с Давидом, когда его искушала Вирсавия, купаясь в пруду обнаженной. С Седрахом, Мисахом и Авденаго была я в печи, раскаленной огнем. Я сразила две тысячи воинов вместе с Самсоном, и по дороге в Дамаск ослепили меня вместе с Павлом. Вместе с Марией рыдала я у Голгофы.

И опять тихий вздох прошелестел по рядам.

— Я узнала их и полюбила всем сердцем. И лишь одного… одного… — она подняла указательный палец вверх, — …лишь одного из актеров великой той драмы не знаю я и не люблю. Он один стоит в стороне, пряча лицо в тени. Он один заставляет тело мое дрожать и трепетать — мою душу. Я боюсь его. Я не знаю его и боюсь. Я боюсь. Нечистого.

Еще один вздох. Одна из женщин зажала рукою рот, как будто удерживая рвущийся крик, и задрожала всем телом.

— Это он, Нечистый, искушал Еву в образе змия ползучего, ухмыляясь и пресмыкаясь на пузе. Это он, Нечистый, пришел к детям израилевым, когда Моисей поднялся на гору Синай, и нашептывал им, подстрекая их сотворить себе идола, золотого тельца, и поклониться ему, предавшись нечестью и блуду.

— Нечистый. Он стоял на балконе рядом с Иезавелью, наблюдая за тем, как нашел свою смерть царь Ахаз, и вместе они потешались, когда псы лакали его неостывшую еще кровь. О мои братья и сестры, остерегайтесь его — Нечистого.

— Да, о Иисус милосердный… — выдохнул угрюмый старик в соломенной шляпе. Тот самый, которого первым встретил стрелок, войдя в Талл.

— Он был всегда, мои братья и сестры. Он среди нас. Но мне неведомы мысли его. И вам тоже неведомы мысли его. Кто сумел бы постичь эту ужасную тьму, что клубится в его потаенных думах, эту незыблемую гордыню, титаническое богохульство, нечестивое ликование?! И безумие. Исполинское, невразумительное безумие, которое входит, вползает в людские души, точит их, будто червь, порождая желания мерзкие и нечестивые?!

— О Иисус Спаситель…

— Это он привел Господа нашего на Гору…

— Это он искушал Его и сулил Ему целый мир и мирские услады…

— Он вернется, когда наступит Последний Час этого мира… а он грядет уже, братья и сестры. Грядет Конец Света. Вы ощущаете это?

Прихожане раскачивались и рыдали — церковь стала похожа на море. Женщина за кафедрой, казалось, указывала на каждого и в то же время ни на кого.

— Это он придет как Антихрист и поведет человеков к пылающим недрам погибели, в пламень мук вечных, к кровавому краю греха, когда воссияет на небе Звезда Полынь, и язвы изгложут тела детей малых, когда женские чрева родят чудовищ, а деяния рук человеческих обернуться кровью…

Какая-то женщина повалилась на пол, стуча ногами по дощатому настилу. Одна туфля слетела.

— За всякой усладою плоти стоит он… он! Нечистый!

Какой-то мужчина с криком упал на колени, сжимая руками голову.

Источник:

knigosite.org

Стивен Кинг Стрелок в городе Казань

В представленном каталоге вы сможете найти Стивен Кинг Стрелок по доступной цене, сравнить цены, а также посмотреть иные предложения в категории Художественная литература. Ознакомиться с параметрами, ценами и обзорами товара. Доставка товара может производится в любой населённый пункт России, например: Казань, Санкт-Петербург, Чебоксары.