Книжный каталог

Голявкин В. Мой добрый папа

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Голявкин В. Мой добрый папа Голявкин В. Мой добрый папа 99 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Голявкин В. Мой добрый папа Голявкин В. Мой добрый папа 434 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Голявкин В. Мой добрый папа Голявкин В. Мой добрый папа 464 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Голявкин В. Мой добрый папа Голявкин В. Мой добрый папа 99 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Виктор Голявкин Мой добрый папа Виктор Голявкин Мой добрый папа 99 р. litres.ru В магазин >>
Мой добрый папа (CDmp3) Мой добрый папа (CDmp3) 193 р. labirint.ru В магазин >>
Виктор Голявкин Мой добрый папа Виктор Голявкин Мой добрый папа 299 р. ozon.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Виктор Голявкин - Мой добрый папа - чтение книги онлайн

Голявкин В. Мой добрый папа

заканчивал рисунок: отцы наши мчатся на конях, с шашками наголо, а Гитлер от них удирает. Я видел, как рисуют Гитлера в газетах, и, по-моему, похоже получилось…

Двойку я всё-таки получил. Хотя я вовсю старался. Почти всё у Мишки списал.

Двойки я получал и раньше. Но то было раньше, а то теперь. От папы давно нет писем. С того дня, как он уехал. Я всё боялся: вот придёт письмо, папа спросит в письме, как там Петя, как учится, - что я отвечу?

Нужно было исправлять двойку. Ждать я больше не мог.

Я решил объяснить всё Пал Палычу.

- Мда… - сказал он. - Семь ошибок в одном изложении. Но выход есть. Вот возьми эту книжку. Вот этот рассказ. Ты прочтёшь его дома. Разок или два. Но не больше. Закроешь книжку и будешь писать. Только, чур, - не заглядывать. Понял?

- А кто будет смотреть, заглядываю я или не заглядываю? - сказал я.

- Никто не будет смотреть. Не такой ты уж маленький. Взрослый парень. Чего за тобой смотреть!

- Как же так? - удивился я. - Я ведь буду смотреть.

- Не думаю, - сказал он.

- Потому что на честность. Такой уговор. Как же можно смотреть! Тогда будет нечестно.

- Вот это да! - удивился я.

- Я тебе верю, - сказал Пал Палыч. - Я доверяю тебе - вот и всё!

- Так-то так, - сказал я, - но кто будет знать?

- Можно считать, - сказал Пал Палыч, - что разговор у нас закончен.

- Конечно, конечно, - сказал я, - конечно…

Я, наверно, был очень растерян. Такого ещё я не видел. Это прямо-таки удивительно!

Я прочёл рассказ только два раза. Больше я не открывал книжку. Хотя мне очень хотелось. Я писал с трудом. Так хотелось мне заглянуть в рассказ! Даже в классе писать было легче. Там можно было спросить у Пал Палыча. Можно было списать у соседа. А здесь всё было на честность.

Я всё написал, как запомнил. Пал Палыч прочёл и сказал:

- Человек ты, я вижу, честный. Так и пиши отцу.

- А как же двойка?

- Это не самое главное. Можешь считать, что исправил.

- А откуда вы знаете, - спросил я, - честный я или не честный?

- Сразу видно, - сказал Пал Палыч, - по изложению видно.

Смотрю я на наш почтовый ящик и вижу: там что-то белеет. Что-то есть в нашем ящике, что-то лежит там…

- Мама! Мама! - кричу. - Что-то в ящике есть!

Я ведь могу посмотреть, что там есть, а сам на месте стою и кричу:

- Мама! Там что-то есть!

И вот мама подходит к ящику, вынимает оттуда одно письмо и второе письмо - целых два письма! Она прижимает к груди эти письма и говорит:

- Боже мой… Боже мой… - И идёт быстро в комнату.

- Это всё от папы?

- От папы, да… одно письмо от папы… Боже мой…

У мамы вовсю дрожат руки, она с трудом рвёт конверт и читает.

- Ты читай вслух, читай вслух, - прошу я.

И мама читает вслух. Мамин голос совсем не похож на мамин, какой-то глухой и тихий, будто издалека слышу я мамин голос: …Чертовщина у нас тут получилась. Очень скоро мы попали в окружение, ушли в лес и болтались там по лесам и болотам довольно долго, а потом прорвались и соединились с нашими войсками. Сейчас я жив и здоров. Здесь меня орденом наградили - Красного Знамени. Теперь вы понимаете, почему от меня не было писем - по этой простой причине…

Дальше папа спрашивал, как мы живём, как наше здоровье, что он о нас очень соскучился, очень хотел бы увидеть нас, но война - ничего не поделаешь!

Потом мама читает второе письмо. Это письмо от знакомой старушки. Она пишет без запятых и без точек: она не училась в школе, и маме трудно читать.

Здравствуйте дорогие моему сердцу Валентина Николаевна и ребятки уведомляю вас что жива и здорова того и вам желаю дорогие мои с того дня как вы у нас гостили тем летом новости дюже вредные то есть немцы нас захватили и всё у нас отбирать стали а дядю Гришу немцы повесили и вот всё у нас немцы поотбирали а один дюже злющий у нас в нашей хате поселился и револьвером мне всё грозит что я вроде припрятала кур и яйца а я ничего припрятать-то не успела так вот мои милые спешу вам сообщить какое у нас тут горе самое настоящее на наши головушки свалилось а в следующих строках своего обстоятельного письма сообщаю новость а ту именно что Володя отец ваш и муж твой Валентина Николаевна как снег на голову вдруг объявился а с ним наши солдатики дюже все похудавшие и не скрываю я от вас от родных что и Володя был похудавший и уставший а погода была у нас скверная ветры сильные и дожди со снегом пополам а Володя-то с солдатиками моего жильца лютого враз застрелили и тут такая пальба пошла страшнейшая и немцев всех они тут перебили всех окаянных уничтожили а Володя-то ваш и говорит ну Марья Петровна живи спокойно а я говорю как же вы-то здесь очутились касатики когда наши-то все далеко отсюда а он говорит такие бабуся обстоятельства сложились не горюй бабуся вернутся все обязательно никуда не денутся а после они ушли в лес обещали вернуться ты не горюй говорят бабуся а как же тут не горевать дорогая моему сердцу Валентина Николаевна когда горе-то вон какое на нас свалилось и дай-то им Бог к своим дойти так вот и пишу я вам а вы на меня не серчайте что может не так пишу а ежели Володя тут ещё объявится то я вам ещё напишу а других новостей пока нету только Васютки племянник Николай капсюль всё ковырял и ему палец-то и оторвало а так наши пока что все живы и тебе Валентина Николаевна и детишкам твоим приветы шлют остаюся жива и здорова бабушка Мария Петровна и что плохо написано не гневайтесь разбирайте уж как-нибудь.

Мама всё читала и читала письма по нескольку раз и всё плакала, а я сел писать ответ папе.

"Дорогой папа! - писал я. - С отметками у меня хорошо. Меня даже хвалили за честность, и вот как это произошло…" И я написал всё, как было с отметкой и с изложением

24. До свидания, дядя Али

Рамис, Рафис, Расим, Раис сидели на верхней ступеньке, а я стоял рядом.

- Мой папа, - говорил я, - убил самого главного фашиста одним выстрелом вот с такого расстояния, как отсюда, вот от этих перил, до той трубы вон на той красной крыше…

- Он убил Гитлера? - спросил Расим.

- Гитлер сидит во дворце, - сказал я, - как там его убьёшь?

- Значит, не самого главного, - сказал Расим.

- Как же не самого, - говорю, - когда самого, только не Гитлера, вот и всё…

- А дальше что было? - спросил Расим.

- Потом папа берёт автомат и ка-ак пошёл чесать - тра-та-та! - по другим фашистам. Он на месте стоял и вокруг крутился и - тра-та-та! - вкруговую…

- И в него не попали? - спросил Расим.

- Как бы не так! - говорю.

- Как же так, - сказал Расим, - раз он не нагибался! На фронте все нагибаются. Я в кино видел.

- Слушай дальше, - сказал я. - Сначала он не нагибался. Он так специально делал. Чтоб всех фашистов запутать. Вот они все и запутались. Все нагибаются, а он нет. Тут можно любого запутать…

Братья Измайловы раскрыли рты, а я был очень доволен, как будто я, а не папа, палю в фашистов, вот здесь, прямо на этой лестнице. Мне даже стало жарко. -…так вот он не нагибался сначала, а после стал нагибаться, он видит: в него кто-то целится, прямо из пулемёта, он сразу - раз! - и нагнулся. И все пули мимо. Потом видит: в него из винтовки целятся, он снова - раз! - и нагнулся. Он-то знает, когда нагибаться! А когда не нагибаться. Потом он давай вовсю из автомата - как из поливальной машины - жжжжих! А немцы-то, немцы один за другим так и валятся, так и валятся, целые горы… Потом в папу гранату кинули - он ка-ак отпрыгнет в сторону… - Тут я хотел показать, как отпрыгнул мой папа в сторону, но забыл, что стою на ступеньке, и полетел вниз по лестнице…

А дядя Али поднимался.

- Что ты, Петя, - сказал он, - куда летишь? - Он схватил меня за рубашку. Поставил на ноги и сказал: - Поздравь, Петя, еду и я на войну, на подмогу Володе…

Я растерялся и говорю:

- До свидания, дядя Али…

Когда дядя Али уезжал, он сказал маме: "Встречу Володю, привет передам. Ещё что передать?" Мама стала столько передавать, что дядя Али сказал: "Хватит, зачем столько передавать?" А мама сказала: "Нет, передай, пожалуйста, всё передай". Тогда дядя Али сказал: "А как же, обязательно передам".

Я просил передать папе, что, когда вырасту, тоже приеду на фронт, на подмогу, а дядя Али сказал: "Ну, дорогой, тогда война кончится". Я говорю: "А может, не кончится?" Он говорит: "Дорогой, зачем я тогда еду?" - "Ну и что же, - говорю, - что вы туда едете, вы же один ничего не значите". - "Как это так, ничего не значу? Один не значу, а вместе с Володей значу".

Мы проводили дядю Али. Все на фронт уезжают, один за другим. Только я остаюсь, да старик Ливерпуль, да ещё мама, Боба, Фатьма ханум…

Все на фронт уезжают. Старик Ливерпуль говорит:

- Я теперь не пью. Не могу пить, и всё. Я пью, когда у меня прекрасное настроение. А сейчас у меня может быть прекрасное настроение? Как бы не так! Нету у меня такого настроения!

- Это хорошо, - говорю, - что вы не пьёте. Моя мама очень довольна.

- А-а-а… - говорит Ливерпуль, - при чём тут твоя мама… что ты тут понимаешь…

Старик Ливерпуль идёт на крышу. Он там сегодня дежурит. Теперь все дежурят на крышах. Там на крыше ящики с песком и бочки с водой, и лопаты и большущие клещи, чтобы хватать этими клещами зажигательные бомбы, и топить в бочке с водой. Правда, бомбы пока что не падали, но упадут же когда-нибудь! Для чего же тогда клещи? Вчера Лия Петровна сказала: "Я не могу дежурить: у меня появляется слабость…" Тогда Ливерпуль говорит: "Давайте я буду за вас дежурить". Позавчера тётя Майя сказала: "У меня голова кружится…" Ливерпуль говорит: "Давайте я буду за вас дежурить".

Я бы тоже за всех дежурил. Но мне не разрешают. Детям нельзя на крышу. Мы с Бобой должны сидеть дома, а если тревога - скорей одеваться, бежать в подвал, то есть в бомбоубежище. Кто захочет сидеть в подвале, когда есть в нашем доме крыша?

Мама моя у Фатьмы ханум. Они там сейчас беседуют. А я бегу на крышу. Там на крыше старик Ливерпуль. Он будет гнать меня, я это знаю, но я не очень-то слушаюсь.

Вон он стоит, освещённый луной. Звёзд на небе полно. И прожекторов полно. Небо словно живое - колышется. Где-то гудит самолёт. Бьют зенитки. Старик Ливерпуль смотрит вверх, в небо. Вот он надевает очки. Опять смотрит на небо. Блестит при луне его лысина. Бородка крючком ещё больше загнулась. Я крадусь сзади к нему. Но он слышит мои шаги. Обернувшись, старик Ливерпуль говорит:

- Ну-ка, Петя, домой!

- Вам можно, - говорю, - а мне нельзя?

- Я суровый человек, - говорит Ливерпуль.

- Поймайте меня, - говорю, - если можете.

- И не подумаю, - говорит он.

- Как хотите, - говорю.

- Отца нет, - говорит Ливерпуль, - распустился…

- Вы, - говорю, - напрасно меня гоните, потому что мне здесь больше нравится, чем в душном бомбоубежище. Что там сидеть, не пойму! Немцы, что ли, на нас наступают?

- А ты думал, нет? - говорит Ливерпуль. - Наступают.

- Что-то не видно. Где же они наступают?

- Не дай Бог, чтобы ты их увидел.

- Кто их пустит сюда? Никто не пустит. Вот и дядя Али поехал. Они с папой дадут им жизни!

- Дай Бог, чтобы Володя вернулся, дай Бог… Тяжело там

Источник:

litread.info

Книга - Мой добрый папа - Голявкин Виктор - Читать онлайн, Страница 1

Мой добрый папа

Моему отцу посвящается

1. Я не хочу обедать

Я никогда не хочу обедать. Мне так хорошо во дворе играть! Я всю жизнь бы во дворе играл. И никогда не обедал бы. Я совсем не люблю борщ с капустой. И вообще я суп не люблю. И кашу я не люблю. И котлеты тоже не очень люблю. Я люблю абрикосы. Вы ели абрикосы? Я так люблю абрикосы! Но вот мама зовёт меня есть борщ, мне приходится всё бросать: недостроенный дом из песка и Раиса, Расима, Рамиса, Рафиса - моих друзей, братьев Измайловых. Мой брат Боба любит борщ. Он смеётся, когда ест борщ, а я морщусь. Он вообще всегда смеётся и тычет себе ложкой в нос вместо рта, потому что ему три года. Нет, борщ всё-таки я могу съесть. И котлеты я тоже съедаю. Виноград-то я ем с удовольствием! Тогда и сажают меня за рояль. Пожалуй, я съел бы ещё раз борщ. Только бы не играть на рояле.

- Ах, Клементи, Клементи, - говорит мама.

- Счастье играть Клементи!

- Прекрасная сонатина Клементи! Я в детстве играл сонатину Клементи.

Папа мой - музыкант. Он даже сам сочиняет музыку. Зато раньше он был военный. Он был командиром конников. Он скакал на коне совсем рядом с Чапаевым. Он носил папаху со звездой. Я видел папину шашку. Она здесь, у нас в сундуке. Эта шашка такая огромная! И такая тяжёлая! Её даже трудно в руках держать, не то что махать во все стороны. Эх, был бы папа военный! Весь в ремнях. Кобура на боку. На другом боку шашка. Звезда на фуражке. Папа ездил бы на коне. А я шёл бы с ним рядом. Все мне бы завидовали! Вон, смотрите, какой Петин папа.

Но папа любит Клементи.

А я не люблю. Я люблю строить дом из песка и друзей люблю, четырёх братьев: Расима, Рафиса, Раиса, Рамиса. Что мне Клементи!

Я играю. И спрашиваю:

- Играй ещё, - говорит мама.

- Играй, играй, - говорит папа.

Я играю, а брат сидит на полу и смеётся. В руках у него заводная машина. Он оторвал от машины колёса. И катает их по полу. И это ему очень нравится. Никто ему не мешает. Не заставляет играть на рояле. И потому ему очень весело. Плачет он очень редко. Когда у него что-нибудь отнимают. Или когда его стригут. Он совершенно не любит стричься. От так и ходил бы всю жизнь лохматый. На это он не обращает внимания. В общем, ему хорошо, а мне плохо.

Папа с мамой слушают, как я играю. Брат катает по полу колёсики. За окном кричат четыре брата. Они кричат разными голосами. Я вижу в окно: они машут руками. Они зовут меня. Им одним скучно.

- Ну, всё, - говорю я, - всё сыграл.

- Ещё разик, - просит папа.

- Больше не буду, - говорю я.

- Ну пожалуйста, - говорит мама.

- Не буду, - говорю я, - не буду!

Я пробую встать. Убираю ноты.

- Я сотру тебя в порошок!

- Не надо так, - говорит мама.

- Я учился… я играл в день по пять-шесть часов, сразу после Гражданской войны. Я трудился! А он. Я его в порошок сотру!

Но я-то знал! Он меня не сотрёт в порошок. Он так всегда говорит, когда злится. Он даже маме так говорит. Как может он нас в порошок стереть? Тем более что он наш папа.

- Не буду играть, - говорю я, - и всё!

- Посмотрим, - говорит папа.

- Пожалуйста, - говорю я.

- Посмотрим, - говорит папа.

В третий раз я играю Клементи.

Наконец-то меня отпускают! Моя брат Боба идёт за мной. Он растерял все колёсики. И ему теперь скучно.

На дворе меня ждут четыре брата. Они машут руками, кричат. Мой дом из песка разрушен. Весь труд мой пропал даром. И всё из-за борща и Клементи! Дом разрушил Рафис - младший брат. Он плачет - братья его побили. Нечего делать! И я говорю:

- Ничего. Новый дом построим.

Я веду всех в магазин к дяде Гоше. Дядя Гоша - папин знакомый. Он нам всё отпускает в долг. Он записывает на листке наш долг, а потом папа платит ему. Так хорошо! Папа так и сказал: отпускай им всё. Что они захотят. Сколько им угодно.

Вот приходим мы в магазин. Дядя Гоша нам отпускает конфеты. Мы можем есть их сколько хотим. Потом папа за всё заплатит.

Мы опять идём к дяде Гоше. И набираем ещё конфет. Он говорит:

- Не много ли? Приходите ещё.

- Непременно придём, - говорим мы.

Во дворе нас окружают ребята. Мы раздаём всем конфеты. Нам не хватает на всех конфет. Например, Керим без конфет. Маша Никонова и Сашок.

Мы опять идём к дяде Гоше.

- Пожалуйста, - просим мы, - извините. Но нам тут не хватило конфет. Что же делать? Мы все очень расстроены. Нам нужно ещё чуть-чуть конфет. Чтобы всем хватило.

- говорит дядя Гоша.

- Берите! И приходите ещё.

Он даёт нам конфет, и все довольны. Теперь всем ребятам хватило конфет.

На улице уже стало темнеть. Фонари зажглись. Скоро всё небо будет в звёздах. Такое в нашем городе небо. Наш город самый красивый. Хотя я не был в других городах. В нашем городе есть бульвар. Там море, корабли и лодки. И виден остров вдали. И нефтяные вышки в море. Я пошёл бы сейчас на бульвар, но вы слышите? Мама зовёт нас на ужин.

И я иду ужинать. Так целый день. Целый день должен я есть!

Я съел ужин, но это не всё. Меня снова ведут к роялю. Папы нет дома, и я говорю:

- Вот отсюда начни, - просит мама, - вот с этой строчки.

- Хватит с меня, - говорю я, - и всё!

- Будем ждать папу, - говорит мама.

Приходит папа. Он весел. Он держит два больших ящика. В этих ящиках мандарины.

- В июне и вдруг мандарины?!

- С трудом достал, - говорит папа.

Он открывает ящики.

- А ну! Налетайте! Ребятки! Хватайте!

Мы налетаем, хватаем, смеёмся. Папа смеётся вместе с нами. Ест мандарины. И говорит:

Я зову братьев Раиса, Рафиса, Расима, Рамиса. И мы угощаем их мандаринами. И ящики быстро пустеют.

Потом братья уходят. И мама уносит пустые ящики. И говорит папе:

- Как с деньгами? Сумеем ли мы всё же съездить на дачу? Хотелось бы. Лето уже проходит.

Я вижу, папа задумался. Он говорит:

- Может, мы сумеем. Но, может быть, и не сумеем. Но если мы даже и не поедем, то не беда - жизнь и так прекрасна!

Но я-то знаю. На даче прекрасней. Там нет рояля. Там гранаты, айва, виноград, инжир… Там море без конца и края. Я так люблю купаться в море! Я так хочу на дачу! Там рядом станция. Там гудят паровозы. Там проходят разные поезда. А когда машешь им вслед - тебе тоже машут из окон вагонов. И ещё там горячий песок, утки, курицы, мельницы, ослики…

Потом я засыпаю на стуле. Сквозь сон слышу я голоса, всё про дачу, про море, про лето…

А утром я просыпаюсь в кровати.

Фатьма ханум - это тётя Фатьма, мама братьев Рамиса, Рафиса, Расима, Раиса. Как видит меня, каждый раз говорит: "Ах, Петька, Петька, совсем большой!" Она помнит, когда я был маленький. И теперь удивляется, что я большой. Разве можно так удивляться! Я ведь рос постепенно. Вот и сейчас, вышел я в коридор, а она говорит:

- Очень быстро растёшь!

- Все растут одинаково, - говорю я.

- Расти, расти, - говорит она.

- Вас мама ждёт, - соврал я.

Мама любит беседовать с Фатьмой ханум. А Фатьма ханум - с моей мамой. Они могут часами беседовать.

- Тётя Фатьма, пойдёмте к нам!

В который раз мама рассказывает! О том, как я потерялся. Они смеются. Но я не смеюсь. Что мне смеяться! Я это много раз слышал. Раз сто или двести. Очень странные взрослые люди! Рассказывают одно и то же. Разве со мной так бывает? Каждый день у меня куча новостей. Что мне вспоминать что-то старое? Когда кругом одни новости!

Я слышу их разговор.

Мама. Помню, он у меня родился, у него глаза были синие. А потом они стали совсем не синие. Какие-то серые. Так обидно! Вот ведь как бывает!

Фатьма Ханум. Быстро растёт…

М а м а. Да, да, да, вот я и говорю… А когда он был маленьким, он был маленьким - вот таким… он тогда отправился гулять, он открыл сам дверь, вышел на улицу, он прошёл тогда весь город, вот так наискосок весь город, и остановился в скверике; как сейчас помню, была суббота, играл оркестр, и под оркестр плясали взрослые. Ему это так понравилось! Он стал вместе со всеми плясать, его так и нашли в таком виде - вот так руки в боки и пляшет!

Фатьма Ханум. Очень весёлый ребёнок!

Мама. Горе мне с ним.

Фатьма Ханум. У меня их четыре.

Мама. Я и забыла!

Но я не смеюсь. Ничего нет смешного.

Тётя Фатьма говорит мне:

- А ну расскажи, как ты там танцевал?

- Я маленький был, - говорю, - и не помню.

- Очень быстро растёшь, - говорит она.

- Сыграй-ка Клементи, - просит мама.

Но я не хочу играть Клементи.

- Твой папа учился, - говорит мама.

- Сразу после Гражданской войны… Он играл по семь-восемь часов…

- Это я знаю, - говорю я.

- Ну, хорошо, - говорит мама, - ну, хорошо, тогда спой Фатьме песню.

Мама играет, а я пою:

Наша жизнь прекрасная!

Я пою с удовольствием. Я ору.

- Сначала начнём, три… четыре!

Наша жизнь прекрасная!

Я пою во всё горло.

- Нельзя ли потише?

- Я даже не слышу рояля.

- Конечно, можно, - говорю я, - но тогда какой смысл?

- Нас ждёт Фатьма!

Хорошо, что в дверь постучали. Это старик Ливерпуль. Я сразу узнал. Только он так стучится. Он, когда пьяный, стучит тихо-тихо. Почти неслышно.

Он крутит перед лицом руками. Как будто делает мельницу.

- Он не пришёл ещё, - говорит мама.

- Он мне страшно нужен…

- Я хотел угостить его…

- Вы же знаете, что он не пьёт.

- Я знаю, но вдруг… он ведь мой сосед… он мне страшно нужен…

- Ливерпуль, Ливерпуль, - вздыхает мама.

- говорит он Фатьме ханум.

- Здравствуйте, - говорю я.

- Здравствуй, старик, - говорит он мне.

- Я не старик, - обижаюсь я.

- Это не важно, - говорит он.

- Как же не важно?

- Извините, - говорит он.

- Пожалуйста, - говорит мама.

- Я должен вам денег, - говорит он, - не могли бы вы мне одолжить ещё?

Мама даёт ему бумажку.

- Я вам верну, - говорит Ливерпуль.

- Конечно, конечно, - говорит мама.

И старик Ливерпуль уходит.

У Ливерпуля тонюсенький, детский голос, бородка крючком и лысая голова. Это мама прозвала его Ливерпулем, хотя он имел другое имя. Он, кажется, был из Перу, каким-то случаем попал в Россию и навсегда остался здесь жить.

Не люблю я, когда он пьяный. Он тогда машет руками, качается. Словно вот-вот упадёт. Стариком вдруг назвал меня. Вот ещё новость!

Мама беседует с Фатьмой ханум. Я смотрю в окно. Вижу брата. Он строит дом из песка.

- Что ты торчишь тут?

- Так, ничего, - отвечаю я.

Я жду папу. Вот сейчас выйдет он из-за угла. У него полные руки гостинцев. Чего только нет там! И мандарины, большие оранжевые мандарины!

А папы всё нету. Всегда так. Всегда его нету, когда я его жду. Но стоит мне отойти от окна - он появится.

Источник:

detectivebooks.ru

Закладка Павла Крючкова

Закладка Павла Крючкова. Виктор Голявкин «Мой добрый папа».

«…Мы все сели за стол – я, папа, мама, Боба. Мы с Бобой были в восторге! Мороженое течёт по лицу, по рубахам. У нас такой добрый папа! Он столько купил мороженого! Что теперь нам не скоро захочется… Двадцать деревьев посадил папа на нашей улице. Сейчас они выросли. Огромное дерево перед балконом. Если я потянусь, я достану ветку. Я жду папу. Сейчас он появится. Мне трудно глядеть сквозь ветки. Они закрывают улицу. Но я нагибаюсь и вижу всю улицу».

Фрагмент из повести ленинградского писателя Виктора Голявкина «Мой добрый папа» читал заслуженный артист России Вадим Яковлев.

В моём детстве прозы Голявкина, увы, не было, и я об этом очень жалею.

Не было «Моего доброго папы». Некоторые друзья Виктора Владимировича (писателя не стало в 2001-м) говорили, что обаяние этого сочинения – в «неправильностях». А все неправильности, думаю, в том, что повествование идет от лица шестилетнего мальчика, это было редкостью в тогдашней литературе: ребячий язык, детское мышление, постижение Божьего мира – ребенком.

Бесконечно грустная и высветляющая душу повесть. Почти автобиографическая.

Отец Голявкина, как и отец героя – музыкант и дирижер, он тоже воевал в чапаевской дивизии, но он – в отличие от того доброго папы – в Отечественной войне – уцелел, и преподавал в послевоенном Баку музыку.

…Увы, я не часто размышляю о том, что это такое: учиться платить по счетам родительской любви. Иногда об этом помогает думать какая-то деталь, зрительный образ, врезавшийся в детскую память. Он тащит за собой мысли, распутывает как клубок что-то самое главное в твоей сыновьей судьбе.

…Вот как это мороженое, целый таз которого отец из повести Виктора Голявкина купил своим маленьким сыновьям. Как эти посаженые папой деревья. Как балкон дома, на котором малыш ждет своего отца с работы, и с которого машет ему, уходящему на фронт, в сумерках затемненного города. Этот балкон появится и в конце повести: стоя на нем, глядя сквозь ветви бывших саженцев, маленький и стремительно повзрослевший Петя, думает, что раньше он ничего не понимал о войне, и только сейчас, когда из-за неё не стало его доброго папы, он начал что-то понимать. Даже не о ней. О себе.

Вернемся на тот самый бакинский балкон, к деревьям, посаженным отцом героя.

«Мне казалось, война – это что-то такое, где палят пушки, и мчатся танки, и падают бомбы, и ничего не случается. Просто пушки палят, танки мчатся, бомбы падают, и ничего не случается. Кричат “ура” и побеждают.

Я стою на балконе. Гляжу сквозь ветви на улицу. Вижу снег, и людей, и машины, и мне кажется, я жду папу… Вот сейчас выйдет он из-за угла…

Папа мой похоронен.

Я ухожу с балкона. Тревога. Воет сирена.

Мама, Боба и я идём в бомбоубежище».

Если когда-нибудь вы окажетесь в пригородном поселке Комарово, и заглянете на местное кладбище – поклониться могилам Дмитрия Лихачева, Ивана Ефремова или Сергея Курёхина, – загляните и к Голявкину. Его надгробие – у сетчатой ограды, метров двадцать от могилы Анны Ахматовой, наискосок за крестом.

На низком камне – имя, фамилия, даты жизни и смерти. А – ниже – это название, этот пароль (ну как ещё назвать?) …это невероятно простое сочетание трех самых обычных слов. Они обессмертили имя писателя, создавшего совершенно новый, не забываемый литературный язык, одарившего лично меня каким совершенно новым зрением. Словно бы вспомнилось что-то необходимое, забытое, ускользнувшее. Слова такие: «мой добрый папа».

Post navigation Добавить комментарий Отменить ответ ПОИСК ПО САЙТУ Цитата дня

04.01.2018 | 12:56 дп

В вопросах веры и любви к Родине нет места компромиссам, человек должен быть непреклонен, твёрд.

Наши программы

Радио ВЕРА зарегистрировано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций - свидетельство о регистрации СМИ

ЭЛ № ФС 77 - 57857 от 25.04.2014.

Сетевое издание «Радио ВЕРА» - свидетельство о регистрации СМИ ЭЛ № ФС 77 – 54421.

Учредитель - АНО Радиоканал "Вера, Надежда, Любовь".

Источник:

radiovera.ru

Голявкин В. Мой добрый папа в городе Калининград

В этом интернет каталоге вы можете найти Голявкин В. Мой добрый папа по доступной цене, сравнить цены, а также найти другие предложения в категории Детская литература. Ознакомиться с свойствами, ценами и обзорами товара. Доставка товара осуществляется в любой населённый пункт России, например: Калининград, Астрахань, Хабаровск.