Книжный каталог

Пиотровский М. Мой Эрмитаж

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Пиотровский М. Мой Эрмитаж Пиотровский М. Мой Эрмитаж 990 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Пиотровский М. Эрмитаж Пиотровский М. Эрмитаж 1832 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Пиотровский М., Кудрявцева С., Тарасова Н., Бутягин А., Козловская М. Эрмитаж / L`Ermitage Пиотровский М., Кудрявцева С., Тарасова Н., Бутягин А., Козловская М. Эрмитаж / L`Ermitage 1113 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Пиотровский М. Эрмитаж Mini Пиотровский М. Эрмитаж Mini 1536 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Пиотровский М., Кудрявцева С., Тарасова Н., Бутягин А., Козловская М. Эрмитаж / El Ermitage Пиотровский М., Кудрявцева С., Тарасова Н., Бутягин А., Козловская М. Эрмитаж / El Ermitage 1113 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Пиотровский М., Кудрявцева С., Тарасова Н., Бутягин А., Козловская М. Эрмитаж / The Hermitage Пиотровский М., Кудрявцева С., Тарасова Н., Бутягин А., Козловская М. Эрмитаж / The Hermitage 1060 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Пиотровский М., Кудрявцева С., Тарасова Н., Бутягин А., Козловская М. Эрмитаж / L`Ermitage Пиотровский М., Кудрявцева С., Тарасова Н., Бутягин А., Козловская М. Эрмитаж / L`Ermitage 1060 р. chitai-gorod.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

РОСФОТО Михаил Пиотровский

Михаил Пиотровский. Мой Эрмитаж

Каждый человек может сказать о музее — «мой Эрмитаж». Эрмитаж принадлежит всем, но у каждого он свой собственный: у каждого – свои значимые места, свои трогательные воспоминания, свои любимые легенды. Эрмитаж является частью жизни множества людей.

Судьба Михаила Борисовича Пиотровского сложилась так, что после смерти Бориса Борисовича Пиотровского, его отца, который двадцать шесть лет был директором Эрмитажа, директором музея стал он сам, и уже четверть века осуществляет то, что было задумано Борисом Борисовичем и его товарищами.

Но Михаил Борисович Пиотровский не только директор Эрмитажа, он еще и его летописец. Так и была создана эта книга – история музея от его Главного Хранителя.

Похожие товары

Любовь Овэс. Время Доррера Дарья Журкова. Искушение прекрасным. Классическая музыка в современной массовой культуре Илона Светликова. Истоки русского формализма. Традиция психологизма и формальная школа Михаил Киселев, Борис Шумяцкий. Сам себе Биргер

Настоящий ресурс может содержать материалы 18+

Тел: (812) 314 1214

Магазин: (812) 318 7372

Факс: (812) 314 6184

По вопросам обслуживания посетителей с ограниченными физическими возможностями обращаться по телефону (812) 314 1214

Санкт-Петербург, ул. Большая Морская, д. 35

автобусы от Невского пр: № 3, № 10, № 22, № 27

автобусы в сторону Невского пр: № 3, № 22, № 27

Кассы закрываются на полчаса раньше

Поделиться ссылкой на выделенное

Нажмите правой клавишей мыши и выберите «Копировать ссылку»

Источник:

rosphoto.org

Михаил Пиотровский Мой Эрмитаж - В Питере жить: от Дворцовой до Садовой, от Гангутской до Шпалерной

Пиотровский М. Мой Эрмитаж

Есть знаменитое замечание известного критика Стасова, лидера «Могучей кучки», назвавшего Эрмитаж неудачей. Или, как сейчас бы сказали, «неудачным проектом»… Стасов был абсолютно неправ. Он был человеком из круга «передвижников», поэтому немудрено, что из его уст прозвучала такая критика. На Эрмитаж он смотрел с точки зрения того, что тот сделал для становления русских художников. Это был взгляд, придавленный определенной «идеологией».

Но при этом для определенной части российского общества Эрмитаж всегда – на протяжении веков – был «крайне чужим». К нему относились в том числе и агрессивно. Но агрессия эта никак не могла и до сих пор не может перечеркнуть того факта, что сам по себе «проект» успешен. В чем же заключался его успех?

Прежде всего это прекрасная художественная коллекция, прозвучавшая во всем мире как знаменитое Собрание. Екатерина II и последующие российские императоры понимали: само наличие Эрмитажа показывает, сколь они культурны и сколь мощна наша страна. В этом, собственно, и была главная задача музея. Эрмитаж, правда, довольно поздно открыли для посещений. Сначала это был почти частный музей, куда люди входили весьма нечасто. У меня в книге «Мой Эрмитаж» есть глава «Императоры и поэты», в которой собраны все знаменитые высказывания об Эрмитаже знаменитых писателей. И те же стихи Пушкина показывают, что картины Эрмитажа знали. И не только в рамках знаменитой «военной галереи». Эрмитажные образы Пушкина – это и «Мадонна» Рафаэля, и уже тогда обозначившиеся проблемы реставрации. Музей все-таки посещался и во времена, когда он был частью императорского дворца и императорской коллекции. Открыл его – для просветительских посещений – Николай I.

Эрмитаж – это музей, который не спускается вниз: ты должен подняться на его уровень. Рассказ Глеба Успенского «Выпрямила» – про красоту луврской Венеры Милосской – как раз формулирует «принцип Эрмитажа». Он должен людей поднимать, выпрямлять, созывать нужных ему, обучать их. То есть поднимать до себя тех, кто хочет подняться до уровня Эрмитажа. Когда Эрмитаж только открылся для посещений, художники из Академии художеств ходили сюда в первую очередь копировать. В музее об этом сохранились записи. Для критиковавшего Эрмитаж Стасова все эти привычки Академии художеств были тогда ненавистны, художников-демократов все это раздражало. Но тот же Стасов написал чудную статью про реставрацию «Мадонны Конестабиле» Рафаэля – с прекрасными описаниями, как счищают дерево, щадят живопись… Не мог не признать.

Интересно, что это раздражение Эрмитажем было унаследовано и советской властью. Эрмитаж раздражал ее невероятно. Как раз своим фирменным сочетанием имперскости и художественности. Эта имперская стать сохранилась в Эрмитаже до сих пор. И сегодня одних тошнит от того, что Эрмитаж выставляет у себя современное искусство, других – от постоянных имперских выставок музея, когда торжественные дворцовые залы наполняются костюмами знати.

Интересно, что никто из советских правителей ни разу не приходил в Эрмитаж в официальном качестве. Чувствовали, что эти осанки, эполеты, парики на картинах великого музея погасят их самодельное величие? Эрмитаж им прямо сказал бы, что они выскочки.

Эрмитаж в принципе сам выбирает, кто ему нужен, и если человек не его, ему в Эрмитаже не удержаться, проверено многолетним опытом.

В семидесятых годах обозреватель наипопулярнейшей тогда «Литературки» журналист Евгений Богат написал целый цикл очерков об Эрмитаже. Героями его очерков были эрмитажный Рембрандт, Ватто, сам Эрмитаж. И то, что писал тогда Богат, возобладало каким-то неустаревающим качеством. Именно во второй половине XX века Эрмитаж стал осознаваться как уникальное культурное явление – России и мира. Тут очень трудно высчитать одно важное соотношение, когда музей должен подойти к людям, а когда сказать им с высоты «своего уровня»: подойдите ко мне. И в какой-то момент оказалось, что Эрмитаж уж точно имеет право сказать нам: «подойдите ко мне». В том-то и весь фокус, что он имеет на это право. Поэтому очень часто в Эрмитаже много фанаберии.

«Подойдите-ка ко мне» – это ощущение, с которым живет каждый хранитель Эрмитажа. Существует даже такая профессиональная «хранительская» шутка: вот исчезли бы все «эти посетители», и мы бы спокойно жили, ходили бы себе по музею, не волнуясь о безопасности картин, и счастливо занимались своей наукой, никого не пуская в залы дворца.

В телецикле «Мой Эрмитаж», делая фильм о покушениях на коллекцию великого музея, предпринятых советской властью в начале ХХ века, я цитировал прекрасную фразу Александра Бенуа, в 1918 году заведовавшего Эрмитажем. Не думайте, говорил Бенуа, что искусство существует для того, чтобы его как можно больше показывать широким массам; оно «обслуживает» совершенно иные, «высшие способы человеческого познания». То есть высокое искусство существует не столько для широкого потребления масс, сколько для высокого любования одиночек.

И поэтому, собственно, твое пребывание в музее еще не означает, что ты соответствуешь этому высокому искусству. А ему нужно все время соответствовать. Хоть по сравнению с Эрмитажем мы все «букашки», но каждый из нас все равно должен стараться соответствовать Эрмитажу. Я думаю, что горы книг, которыми у меня завалены столы кабинета (они тут не просто лежат, а все время по нему крутятся), – это моя попытка соответствовать Эрмитажу. С одной стороны, ты «играешь», и музей, особенно такой большой, универсальный, дает тебе возможность собирать, складывать здесь «абсолютно свои» модели, свои маршруты. Начиная с самого примитивного: куда ты сегодня пойдешь в Эрмитаже – в этот его угол или в тот? Но, с другой стороны, музей – это совершенно цельный организм. И у него тоже есть «свои игры».

Да, ты играешь в его пространстве. Но музей, как Гулливер, наблюдает за тобой, что ты делаешь. Играешь? Ну играй-играй себе – пожалуйста, сколько угодно – однако помни, что есть какие-то вещи, которые преступать нельзя. И так не только в Эрмитаже, но и в целом в культуре. Если переступишь, тебя вышвырнет.

Что это за «вещи», которые нельзя переступать? Точно не знаю, они не описываются простым языком. Но понятно, что нельзя посягнуть на то, чтобы делить музей. Нельзя проявлять не только непочтение, но и гордыню, когда ты начинаешь делать так, как ты считаешь нужным, придумав в голове эту «игру» и уже совсем не обращая внимания на музей, его историю, людей, которые в нем работали… Музейный организм ведь состоит не из набора отдельных вещей, а из всего – из архитектуры, из истории и стен, и людей, которые здесь работали, работают и будут работать. В общем, живи и помни, что музей на тебя смотрит, как Гулливер. И не гордись своей вольностью вроде бы всем здесь распоряжаться.

Источник:

www.e-reading.life

Михаил Пиотровский Мой Эрмитаж - В Питере жить: от Дворцовой до Садовой, от Гангутской до Шпалерной

Пиотровский М. Мой Эрмитаж

Есть знаменитое замечание известного критика Стасова, лидера «Могучей кучки», назвавшего Эрмитаж неудачей. Или, как сейчас бы сказали, «неудачным проектом»… Стасов был абсолютно неправ. Он был человеком из круга «передвижников», поэтому немудрено, что из его уст прозвучала такая критика. На Эрмитаж он смотрел с точки зрения того, что тот сделал для становления русских художников. Это был взгляд, придавленный определенной «идеологией».

Но при этом для определенной части российского общества Эрмитаж всегда – на протяжении веков – был «крайне чужим». К нему относились в том числе и агрессивно. Но агрессия эта никак не могла и до сих пор не может перечеркнуть того факта, что сам по себе «проект» успешен. В чем же заключался его успех?

Прежде всего это прекрасная художественная коллекция, прозвучавшая во всем мире как знаменитое Собрание. Екатерина II и последующие российские императоры понимали: само наличие Эрмитажа показывает, сколь они культурны и сколь мощна наша страна. В этом, собственно, и была главная задача музея. Эрмитаж, правда, довольно поздно открыли для посещений. Сначала это был почти частный музей, куда люди входили весьма нечасто. У меня в книге «Мой Эрмитаж» есть глава «Императоры и поэты», в которой собраны все знаменитые высказывания об Эрмитаже знаменитых писателей. И те же стихи Пушкина показывают, что картины Эрмитажа знали. И не только в рамках знаменитой «военной галереи». Эрмитажные образы Пушкина – это и «Мадонна» Рафаэля, и уже тогда обозначившиеся проблемы реставрации. Музей все-таки посещался и во времена, когда он был частью императорского дворца и императорской коллекции. Открыл его – для просветительских посещений – Николай I.

Эрмитаж – это музей, который не спускается вниз: ты должен подняться на его уровень. Рассказ Глеба Успенского «Выпрямила» – про красоту луврской Венеры Милосской – как раз формулирует «принцип Эрмитажа». Он должен людей поднимать, выпрямлять, созывать нужных ему, обучать их. То есть поднимать до себя тех, кто хочет подняться до уровня Эрмитажа. Когда Эрмитаж только открылся для посещений, художники из Академии художеств ходили сюда в первую очередь копировать. В музее об этом сохранились записи. Для критиковавшего Эрмитаж Стасова все эти привычки Академии художеств были тогда ненавистны, художников-демократов все это раздражало. Но тот же Стасов написал чудную статью про реставрацию «Мадонны Конестабиле» Рафаэля – с прекрасными описаниями, как счищают дерево, щадят живопись… Не мог не признать.

Интересно, что это раздражение Эрмитажем было унаследовано и советской властью. Эрмитаж раздражал ее невероятно. Как раз своим фирменным сочетанием имперскости и художественности. Эта имперская стать сохранилась в Эрмитаже до сих пор. И сегодня одних тошнит от того, что Эрмитаж выставляет у себя современное искусство, других – от постоянных имперских выставок музея, когда торжественные дворцовые залы наполняются костюмами знати.

Интересно, что никто из советских правителей ни разу не приходил в Эрмитаж в официальном качестве. Чувствовали, что эти осанки, эполеты, парики на картинах великого музея погасят их самодельное величие? Эрмитаж им прямо сказал бы, что они выскочки.

Эрмитаж в принципе сам выбирает, кто ему нужен, и если человек не его, ему в Эрмитаже не удержаться, проверено многолетним опытом.

В семидесятых годах обозреватель наипопулярнейшей тогда «Литературки» журналист Евгений Богат написал целый цикл очерков об Эрмитаже. Героями его очерков были эрмитажный Рембрандт, Ватто, сам Эрмитаж. И то, что писал тогда Богат, возобладало каким-то неустаревающим качеством. Именно во второй половине XX века Эрмитаж стал осознаваться как уникальное культурное явление – России и мира. Тут очень трудно высчитать одно важное соотношение, когда музей должен подойти к людям, а когда сказать им с высоты «своего уровня»: подойдите ко мне. И в какой-то момент оказалось, что Эрмитаж уж точно имеет право сказать нам: «подойдите ко мне». В том-то и весь фокус, что он имеет на это право. Поэтому очень часто в Эрмитаже много фанаберии.

«Подойдите-ка ко мне» – это ощущение, с которым живет каждый хранитель Эрмитажа. Существует даже такая профессиональная «хранительская» шутка: вот исчезли бы все «эти посетители», и мы бы спокойно жили, ходили бы себе по музею, не волнуясь о безопасности картин, и счастливо занимались своей наукой, никого не пуская в залы дворца.

В телецикле «Мой Эрмитаж», делая фильм о покушениях на коллекцию великого музея, предпринятых советской властью в начале ХХ века, я цитировал прекрасную фразу Александра Бенуа, в 1918 году заведовавшего Эрмитажем. Не думайте, говорил Бенуа, что искусство существует для того, чтобы его как можно больше показывать широким массам; оно «обслуживает» совершенно иные, «высшие способы человеческого познания». То есть высокое искусство существует не столько для широкого потребления масс, сколько для высокого любования одиночек.

И поэтому, собственно, твое пребывание в музее еще не означает, что ты соответствуешь этому высокому искусству. А ему нужно все время соответствовать. Хоть по сравнению с Эрмитажем мы все «букашки», но каждый из нас все равно должен стараться соответствовать Эрмитажу. Я думаю, что горы книг, которыми у меня завалены столы кабинета (они тут не просто лежат, а все время по нему крутятся), – это моя попытка соответствовать Эрмитажу. С одной стороны, ты «играешь», и музей, особенно такой большой, универсальный, дает тебе возможность собирать, складывать здесь «абсолютно свои» модели, свои маршруты. Начиная с самого примитивного: куда ты сегодня пойдешь в Эрмитаже – в этот его угол или в тот? Но, с другой стороны, музей – это совершенно цельный организм. И у него тоже есть «свои игры».

Да, ты играешь в его пространстве. Но музей, как Гулливер, наблюдает за тобой, что ты делаешь. Играешь? Ну играй-играй себе – пожалуйста, сколько угодно – однако помни, что есть какие-то вещи, которые преступать нельзя. И так не только в Эрмитаже, но и в целом в культуре. Если переступишь, тебя вышвырнет.

Что это за «вещи», которые нельзя переступать? Точно не знаю, они не описываются простым языком. Но понятно, что нельзя посягнуть на то, чтобы делить музей. Нельзя проявлять не только непочтение, но и гордыню, когда ты начинаешь делать так, как ты считаешь нужным, придумав в голове эту «игру» и уже совсем не обращая внимания на музей, его историю, людей, которые в нем работали… Музейный организм ведь состоит не из набора отдельных вещей, а из всего – из архитектуры, из истории и стен, и людей, которые здесь работали, работают и будут работать. В общем, живи и помни, что музей на тебя смотрит, как Гулливер. И не гордись своей вольностью вроде бы всем здесь распоряжаться.

Источник:

www.e-reading.club

Как он брал Зимний, The Art Newspaper Russia

Как он брал Зимний

Почти одновременно вышли две книги, в центре которых — фигура Михаила Пиотровского. В серии ЖЗЛ издательства «Молодая гвардия» опубликовано подробное жизнеописание знаменитого директора. В альбоме «Мой Эрмитаж» издательства «Арка» Пиотровский как бы проводит заочную экскурсию по эпохам и зданиям музея своей жизни

И в самом деле, кому рассказывать про сокровища Зимнего дворца и соседних зданий, образующих город в городе, «культурный Ватикан», как не Михаилу Пиотровскому, досконально знающему эрмитажные коллекции и особенности всех его помещений, от подвалов до чердаков и самых что ни на есть таинственных закоулков?

Вот Пиотровский и рассказывает, показывает, объясняет. Про истории коллекций и этапы собирания. Про самых важных смотрителей, ученых и искусствоведов. Про поэтов, вдохновлявшихся картинами (помните пушкинское «у русского царя в чертогах есть палата: она не золотом, не бархатом богата»?). Про царей, собиравших искусство, и большевистских комиссаров, пустивших сотни эрмитажных шедевров в продажу. Про наиболее таинственные и загадочные экспонаты в диапазоне от Рембрандта до важнейших археологических находок. Про три эвакуации, из которых Эрмитаж вышел с минимальным количеством потерь, и про подвиг жизни музея в блокадном Ленинграде. Про планы расширения музейного городка, прирастающего новыми территориями и областями вроде современного искусства.

Издательство «Арка» превратило эту заочную экскурсию в роскошно изданный и тщательно проиллюстрированный альбом, дополняющий репродукциями живую, разговорную интонацию Пиотровского, делающую Мой Эрмитаж идеальным входом во дворцы и залы, наполненные искусством. Главное здесь — точно найденные акценты, расставленные экскурсоводом еще в своих лекциях («если хочешь написать книжку, — говорит Пиотровский, — читай спецкурс лекций, обкатывай свои идеи на студентах») или же в 250-серийном телецикле, показанном на канале «Культура». Теперь все идеи и рассказы, собранные под обложкой и дополненные всевозможным иллюстративным материалом, хорошо вписываются в актуальный книгоиздательский тренд, позволяющий сочетать научно-популярный нон-фикшен с «подарочным» полиграфическим исполнением.

Иного рода книга Елены Яковлевой, вышедшая в цикле Биография продолжается книжной коллекции Жизнь замечательных людей издательства «Молодая гвардия». Это качественная и обобщающая многочисленные публикации и исследования журналистская работа. Она посвящена не только разным этапам биографии Михаила Пиотровского, но и подробно рассказывает о его предках и родственниках, весьма детально останавливаясь на судьбе Бориса Пиотровского, руководившего Эрмитажем 26 лет. В основу этих глав журналист положила мемуары Бориса Борисовича, а также устные рассказы сына, постоянно комментирующего отстраненное авторское повествование. Этот прием Елена использует и в отношении своего главного героя: о Михаиле Пиотровском говорят Яков Гордин и Сергей Степашин, Владимир Толстой и Александр Сокуров.

Еще на примере Бориса Борисовича свою задачу Елена Яковлева формулирует так: «Старательно ищу ответ на вопрос: „Из чего образовалась такая личность?“» Из работы, жизненных обстоятельств, а еще из влияния людей, сделавших Пиотровского тем самым Пиотровским, которого мы знаем. Таких людей в книге 15 — от бабушки, Ерняк Матвеевны Джанполадян, отца Бориса и матери Рипсимэ вплоть до учителей Петра Грязневича и Бориса Луконина, близкого друга Ивана Стеблина-Каменского, жены Ирины и, например, Рема Колхаса, «сумасшедшие идеи» коего помогли Эрмитажу измениться, или же Александра Сокурова с его Русским ковчегом.

Сотрудничество с Колхасом, впрочем, относится также к 15 основным жизненным событиям, «без которых Пиотровский не был бы Пиотровским». Эти этапы большого пути совмещают личную биографию (учеба, путешествия и экспедиции, «общение с арабскими рукописями», назначение на директорский пост) уже с институциональными делами, без которых Эрмитаж не стал бы глобальным. Решение остановить реставрацию рембрандтовской Данаи. Получение кредита Всемирного банка на реконструкцию Главного штаба. Открытие центра Эрмитажа в Амстердаме. Указ о президентском покровительстве музею. Выставки перемещенных ценностей и современного искусства. И наконец, телепроект Мой Эрмитаж.

С помощью коллажа из дневников и эксклюзивного интервью Пиотровского, разговоров с героем и его близкими, друзьями и коллегами автор желает разгадать загадку человека, давным-давно ставшего символом культурной жизни России рубежа веков. Сокуров называет Пиотровского «номером один в современной культуре» и «первым питерцем», «потому что он прежде всего умный гражданин». Раньше таких людей называли «совестью нации», теперь — «публичными интеллектуалами» и «медийными лицами», задающими правила общественного поведения. Как-то сложилось, что крупнейшие музеи мира, подобно театрам с их главными режиссерами, сегодня обязательно должны быть персонифицированы фигурой директора или куратора. Представлять нынешних интернациональных грандов — задача не из легких. Это только со стороны кажется, что Прадо или Лувр являются идеальной подпоркой для фигуры своего начальника. На самом деле это бесконечно хлопотные хозяйства, требующие адекватности себе, умного политиканства и постоянной сосредоточенности на делах музея. Две новые книги не только показывают, из чего состоит Пиотровский, но и рассказывают (лишь отчасти, конечно), как ему удается держать и свое лицо, и лицо вверенного ему музея.

Источник:

www.theartnewspaper.ru

Михаил Пиотровский: «Мы создали Эрмитаж XXI века», Статьи, Известия

Михаил Пиотровский: «Мы создали Эрмитаж XXI века»

В год 100-летия русской революции Государственный Эрмитаж — непосредственный участник событий — посвятил этой теме несколько выставок. С них и началась беседа корреспондента «Известий» с директором музея Михаилом Пиотровским.

— С какими проблемами столкнулись вы, выстраивая драматургию экспозиций, связанных со 100-летием революции?

— Если говорить о «выставочной драматургии», то складывалась она постепенно, в течение года, из точечных выставок. До весны мы показывали сервизы, сохранившие блеск императорской России. В филиале Эрмитажа в Амстердаме была выставка, посвященная последним Романовым («Романовы и революция». — «Известия»). Люди, уходя с нее, плакали. Мы не думали, что она вызовет такой интерес. Была у нас выставка Ансельма Кифера («Ансельм Кифер — Велимиру Хлебникову». — «Известия»), который лучше всех передает мистику истории.

Кстати, на выставке «Некто 1917» в Третьяковской галерее, как и у Кифера, Хлебников использован как главный поэт той эпохи. Они собрали художников, творивших в 1917 году. И что же? Никто не отражал революционные события непосредственно, кроме прикованного к креслу Кустодиева, рисовавшего, что происходит за окошком в февральские дни. Революция как сегодняшний процесс не была интересна живописи, и мы в Зимнем сделали акцент на книгах и плакатах первых лет после революции: они как раз напрямую касаются тех событий.

Кульминация нашего проекта о революции — «Зимний дворец и Эрмитаж в 2017 году». Мы рассказали, что происходило здесь. О лазарете, который открылся в Первую мировую войну и закрылся после Октября. О Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, в которой работал Блок. О комиссии по приемке имущества петербургских дворцов, ее возглавлял Василий Верещагин. О «бабушке русской революции» Брешко-Брешковской, которую поселил в Зимний дворец Керенский, как когда-то император поселил сюда Столыпина.

Временное правительство занимает особое место в эрмитажной выставке. По сути, это единственный случай в российской истории, когда власть взяли интеллигенты. Да, в большевистской России важную роль играл Луначарский, была там оставшаяся у власти интеллигенция, которую потом Сталин быстренько уничтожил, но это уже не такой набор.

Понятие «штурм Зимнего» возникает на выставке в разных смыслах. Не только штурм, который инсценировали большевики и который потом стал мифом благодаря фильму Эйзенштейна, но и история того, как музей Эрмитаж сумел защитить себя, как эвакуировал свои ценности во время потрясений, как завоевывал Зимний дворец, добиваясь, чтобы он не стал местом бюрократических учреждений, съездов или музеем революции. Ведь только в 1947 году Зимний окончательно перешел Эрмитажу. Мы и хотели рассказать о брожении и смятении, о том, какой хаос здесь творился.

История и есть хаос, который потом историкам приходится как-то форматировать. И большевикам в 1917 году надо было придать ему форму, что они сделали по лекалам Великой французской революции, воспринимавшейся как образец вплоть до 1937 года. Ведь и лексикон молодой советской страны — оттуда: «бонапартизм», «термидор», «будьте немножко маратами». И само видение того, что царь должен быть арестован и казнен, — как Людовик. И что обязательно должен быть штурм дворца, как французский народ взял дворец Тюильри.

Арестовать Временное правительство было делом двух минут, поэтому большевики разыграли штурм Зимнего. Потом уже Эйзенштейн мифологизировал этот образ своим мощным кино. Но когда Жан Ренуар снимал в конце 1930-х «Марсельезу», штурм Тюильри он снял с оглядкой на «Октябрь» Эйзенштейна. Вот такие интересные отражения.

Когда мы говорим об Эрмитаже применительно к революции, он, как пространство, воспринимается по-особому. Это место, которое призвано задать правильный тон разговора. Нам казалось, что о революции, которая уже стала историей (в отличие от Второй мировой или сталинских репрессий), уже можно говорить более или менее спокойно, не устраивая войн памяти.

Но стало очевидно, что страну снова взорвало и нормального разговора не получается. Активисты оказались больше роялистами, чем сам король, и кинулись создавать вокруг имени императора истерию, оскорбительную для его памяти. И теперь я понимаю, почему патриарх Алексий не торопился признавать подлинность останков императорской семьи.

— У вас как у историка есть какие-то вопросы к той эпохе? Есть ли пробелы в ее понимании, которые хотелось бы заполнить?

— Честно говоря, нет. Как историку мне интереснее погрузиться в атмосферу эпохи, которую мы и стремились создать на выставке. Мне совершенно не интересно, в какую дверь входили в Зимний дворец в 1917 году, — понятно, что через разные входы и выходы и что плутали тут. Но мне интересно, как арестовывали Временное правительство. Ведь целые протоколы писали по этому поводу. Мне не интересно, по чьему распоряжению сняли орлов в Зимнем дворце, но важно, что они были сняты еще до Октября. У историка должно быть желание с чистого листа, будто он не читал десятки книг на эту тему, погрузиться в то время и почувствовать, что витало в воздухе, что побуждало людей действовать так, а не иначе.

— В следующем году грядет 150-летие со дня рождения Николая II и 100-летие гибели царской семьи. Будете ли вы как-то по-особому это отмечать?

— Не думаю, что это будет нечто особое. Выставим в Большой церкви Зимнего дворца мемориальные вещи семьи Романовых, связанные в основном с ее гибелью. Наверное, заменим какие-то вещи, например, офицерский мундир Александра II, в котором он был убит, окровавленной рубашкой Николая II. Проведем поминальные службы, хотя службы памяти царской семьи у нас и так совершаются. Учитывая нынешний ажиотаж вокруг царя, нужно найти правильный ключ к обсуждению этой темы — спокойному. Истерию перекричать невозможно.

— Не кажется ли вам, что скандал вокруг известного фильма и другие подобные ситуации при всем негативном эффекте имеют оборотную сторону: люди интересуются историей, начинают открывать для себя документы, мемуары, дневники, стремятся понять, как было на самом деле?

— Возьмем для примера экранизации Достоевского. Одни, посмотрев их, возьмут книги Достоевского, будут читать, сравнивать с фильмами, а другие начнут представлять его себе исключительно по режиссерским трактовкам. Мне кажется, сейчас мы наблюдаем перегиб с популярностью истории. Размывается грань истории как науки. Уже непонятно, кто он — серьезный историк? Кажется, тот, кто точный документ посмотрел. Но история — это прежде всего тонкий механизм анализа.

Мы говорили с вами про бюрократию в отношении культуры. Вот и здесь. Это арифметикой не проверяется. И алгеброй тоже. Это, если уж мыслить в таком русле, — высшая математика. За что в 2017 году дали Нобелевскую премию по экономике? За нестандартный подход к ней, исходящий из психологии. И в истории нужен нестандартный подход, когда учитывается вероятность, случайность.

Скандальные обсуждения касаются не только «Матильды», но и панфиловцев, и Александра Невского, образ которого менялся тысячу раз, и нынешняя его трактовка подвергалась разным нападкам. Проблема житий святых насущна. Ведь мы знаем, что в них много неправды. Но с восстановлением исторической справедливости надо быть предельно осторожными, особенно сейчас, когда история дико вульгаризируется; все начинают оперировать историческими фактами, и научная часть дискуссий теряется.

Наверное, восстанавливать эту справедливость надо не на страницах газет и не перекрикивая друг друга. История многомерна, и ее опасно обсуждать на уровне телевизионных дискуссий. На каждое событие могут быть разные взгляды. Научные дискуссии должны провоцировать на полифоничное восприятие истории: с разных точек зрения. Должно быть понимание того, что разные взгляды на одно и то же событие необязательно враждебны друг другу. Общая картина складывается из разных взглядов, мнений. «А на самом деле было так», — этот подход XIX века отвергнут сегодня серьезной историей.

Честно говоря, не хочется развивать сейчас разговор о Николае II, образ которого очень сложный. Сейчас все кому не лень о нем рассуждают. До той степени, что претит уже прикосновение словами к человеку, который при всех своих слабых и сильных сторонах был всё же императором России. И это для меня в сто раз важнее того, что он признан страстотерпцем.

А ведь возникают целые религиозные течения, связанные с почитанием Николая. Да, за каждым императором может родиться какая-то секта почитания: и за Александром I, непонятно ушедшим, и за убитым таинственным Павлом… Разве что Петр I не вызовет у россиян никакого религиозного почитания.

— Михаил Борисович, в начале нынешнего года мы с вами говорили о самом разном: современном искусстве в Эрмитаже, реституции, отношениях музея и религии. Что сегодня для вас главная болевая точка? И как вы оцениваете этот год?

Думаю, что год прошел плохо. Проблемы не решаются и не могут решаться, поскольку усиливается бюрократический подход к ним. И это не только у нас, не так давно я встречался в Амстердаме с коллегой — директором Рейксмузеума, и мы решили, что на международном собрании музейщиков будем ставить вопрос о бюрократизации музейной жизни. Это действительно наша беда.

В сентябре на коллегии министерства (культуры. — «Известия») в Плесе мы отложили, договорившись переделать, документ «Концепция развития музейного дела в Российской Федерации до 2030 года». В нем есть верные предложения, но в то же время отсутствуют главные позиции и есть позиции, которые опасны. Например, обюрокрачивание, которое ведет к разгосударствлению. Хотя кажется, что всё наоборот: бюрократия способствует усилению роли государства. Будто бы регламентацией и постоянным контролем за каждой мелочью можно добиться решения проблем.

На самом деле вся система государственного управления оказывается столь неэффективной или даже опасной, что создаются условия для приватизации культуры и передачи музейных коллекцией непонятно куда. А документы, защищающие от этого, не разрабатываются. Создается впечатление, что государство, выделяя на культуру деньги, хочет быстрых отчетов и доказательств эффективности, но ведь культура, как вещь фундаментальная (культурную индустрию я в расчет не беру), нацелена на долговременные результаты. Они становятся видны через 20, 30, 40 и 50 лет и не могут быть решены в рамках некого бизнес-плана.

— Летом на коллегии Минкультуры обсуждался электронный каталог музейного фонда, необходимый для доступности коллекций. Электронный каталог, наверное, хорош с просветительской точки зрения, но нет ли опасности в том, что музеи выкладывают во всеобщий доступ свои коллекции?

— С каталогом очень всё непросто. Тот госкаталог, о котором мы говорим, — не для доступности публики, для нее — наши сайты. И на сайте Эрмитажа есть сейчас цифровой каталог, куда постепенно загружается вся коллекция. С ним удобно работать и исследователям. А госкаталог существует для другого — для жесточайшего контроля. С одной стороны, это хорошо: всё принадлежит государству, оно должно знать о своей собственности; но есть еще опыт истории.

Все продажи музейных шедевров за границу и перераспределение музейных коллекций были возможны благодаря существованию в России единого музейного фонда. Был приказ отдать картину, и Эрмитаж ничего поделать не мог. Эта позиция изменилась в нынешнем законе о музейном фонде благодаря усилиям общественности. Там есть тезисы об охране музейных коллекций, но этого недостаточно, и мы как раз боремся за их неприкосновенность. Ведь государство может сказать: а почему в одном музее собраны чеканы одной похожей монеты, зачем столько? Но это для чиновников они одинаковые, а для науки — разные.

Электронный каталог поддерживает иллюзию, что оцифровка экспонатов защищает их, навеки сохраняет информацию. Я с интересом прочел статью «Не смывайте Эйзенштейна», автор которой Петр Багров с тревогой поднимает эту проблему: раз фильмы оцифрованы, люди не обеспечивают пленкам нужные условия хранения, и пленки гибнут. Но оцифрованный материал — вещь зыбкая и подверженная подделке.

Каталог должен учитывать бумажную традицию музея, инвентарные книги. Чиновники выработали схему, по которой музейное имущество должно заноситься в базу данных, но она не подходит музеям, существующим не один век. Нам говорят, что должна быть книга поступлений, а у Эрмитажа ее нет. Мне предлагают: заведите ее и задним числом впишите поступления. Но это же будет липовый документ. А существующие инвентарные книги, куда всё записывалось от руки (у Эрмитажа их десятки тысяч), — это ценные документы, не менее ценные, чем картины, и это часть музейной традиции.

А с точки зрения последних бюрократических требований в музее много чего оформлено не надлежащим образом. Однако столетиями выработанная система учета правильная и опирается на традицию. И если мы переведем абсолютно всё в электронный вид, то всё запутаем, в каком-то случае невозможно будет найти вещь или проследить ее историю.

Союз музеев создал комиссию, которая обсуждает вопрос госкаталога, и мы находимся в довольно жестком диалоге с Министерством культуры, настаивая, что это госкаталог должен подогнать свой формуляр под музейные традиции, а не наоборот — ломать традиции ради электронного каталога. Он должен быть полезен музеям, а не сегодняшним чиновникам.

— В каком процентном соотношении находится то, что выставлено в Эрмитаже, с его фондами? И как этот баланс соотносится с практикой мировых музеев?

— Давайте прекратим неграмотные разговоры. Музей — это учреждение, созданное для собирания, хранения, изучения, реставрации памятников культуры. Выставление экспонатов — только одна из функций музея, не самая главная. Разговор о процентах вполне лукавый, его очень любят всякие начальники с тем, чтобы потом сказать музею, дескать, он что-то скрывает от народа. И обвинить музей в том, что это башня из слоновой кости.

Музей — не галерея и не сфера социальных услуг. Главное, что есть в музее, — это его фонды, там идет основная работа. Мы не хозяева вещей. Ни мы, ни госаппарат, ни посетители музея. Музеи хранят вещи, доставшиеся от прошлых поколений, чтобы передать следующим поколениям. В свете этого нас будет судить Отечество. Но, конечно, нужно искать серединный путь, чтобы не только сохранить наследие, но и использовать его для просвещения, чтобы народ не одичал.

Во всяком приличном музее показывается до 10% всего собрания. И больше никто не показывает — кроме Эрмитажа, который нашел решение сделать подавляющую часть коллекции доступной, я имею в виду «Старую деревню» (новое выставочное пространство Эрмитажа. — «Известия»). В этом открытом хранилище совершенно иной способ экспонирования предметов, они показываются в массе. И государство должно тратить деньги на то, чтобы и у других больших музеев были подобные хранилища. Доступность должна обеспечиваться интеллигентными методами, а не так: всё принадлежит народу! — и открываем дверь ногой.

— Какой он есть — такой и есть. Мы создали Эрмитаж XXI века, на ближайшие 30 лет все дорожки проложены: еще четыре здания Старой деревни, еще пять-шесть эрмитажных «спутников» по всему миру, еще семь-восемь эрмитажных сайтов разного типа. Откроем Музей гвардии в Главном штабе. В общем, мы работаем по принципу отложенного действия: закладываем то, что проявится в полную силу потом. А дальше посмотрим.

Авторское право на систему визуализации содержимого портала iz.ru, а также на исходные данные, включая тексты, фотографии, аудио- и видеоматериалы, графические изображения, иные произведения и товарные знаки принадлежит ООО «МИЦ «Известия». Указанная информация охраняется в соответствии с законодательством РФ и международными соглашениями.

Частичное цитирование возможно только при условии гиперссылки на iz.ru.

АО «АБ «РОССИЯ» — партнер рубрики «Экономика»

«Золотой Луч 2017»

Ответственность за содержание любых рекламных материалов, размещенных на портале, несет рекламодатель.

Новости, аналитика, прогнозы и другие материалы, представленные на данном сайте, не являются офертой или рекомендацией к покупке или продаже каких-либо активов.

Зарегистрировано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций. Свидетельства о регистрации ЭЛ № ФС 77 – 70162 от 16 июня 2017 года, ЭЛ № ФС 77 - 70194 от 21 июня 2017 года

Все права защищены © ООО «МИЦ «Известия», 2017

Источник:

iz.ru

Пиотровский М. Мой Эрмитаж в городе Пенза

В представленном интернет каталоге вы всегда сможете найти Пиотровский М. Мой Эрмитаж по разумной стоимости, сравнить цены, а также посмотреть иные предложения в группе товаров Культура и искусство. Ознакомиться с параметрами, ценами и обзорами товара. Доставка осуществляется в любой город РФ, например: Пенза, Курск, Хабаровск.